Горький дым - Тим Волков

— Ну не серчай!

— Да я не серчаю, — немного успокоившись, ответил Иван Павлович. — Я же ведь… Там в другом хитрость. Там сложная технология добычи, но ведь результат, понимаешь? — результат будет! И затраты копеечные. А они… — он махнул рукой. — Слушать даже не стали.

— Слушать сейчас не стали, так потом выслушают, — она поставила кружку на стол. — У нас всегда так, разве не знаешь? Сначала высмеют, потом примут за своё.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной.

— Ты права, наверное.

— Я всегда права, — она улыбнулась, погладила его по голове. — А теперь спи. Никакой работы сегодня не будет. Будешь лежать и лечиться.

— Так ведь…

— Я письмо напишу Семашко.

— Нету его, в командировке он.

— Тем более! Лежи.

Он хотел возразить, но сил не было. Закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон, в котором всё те же лица — чиновники, учёные, военные — задавали всё те же вопросы, и он не мог на них ответить.

* * *

Ему снилась Волга. Та самая, что он видел с парохода, когда возвращался со Спасск-на-Волге, но река была не осенней, а летней. Жаркая, прогретая вода, по берегу стелется камыш выше человеческого роста. Мошкара слепит, влажно, душно.

Иван Павлович стоял на берегу и смотрел, как в воде копошатся люди. Присмотрелся — а это все те же заседатели, что были на совещании. Вон Соловьев кряхтит, тянет из тины корни — тяжёлые, склизкие, опутанные водорослями. Вон сухонький старичок, представитель ВСНХ, пытается вытянуть стебель, руки старика скользят, корни рвутся, старик ругается и чертыхается.

— Тяни! — кричит кто-то с берега. — Тяни, не рви!

Но корни не поддаются. Они уходят глубоко в ил, цепляются за камни, опутывают коряги. Люди выбиваются из сил, а добыча мизерная — несколько коряжек на десяток рук.

Иван Павлович хотел помочь, но ноги прилипли к земле. Он стоял и смотрел, как в воде, рядом с мужиками, появляются странные существа — рыбы-не рыбы, какие-то чуды-юды, с огромными костистыми антеннами, торчащими из воды.

Старичок, тот самый представитель ВСНХ, устав от бесполезного труда, схватил вдруг одну такую антенну, оторвал ее и давай ковырять ей корень. Получилось, вытащил.

— Вот так! — радостно крикнул он остальным. — Как граблями их! Подцепляй и тащи!

Все принялись ловить рыб, ломать у них антенны. Из них делать грабли. Потом ими начали тащить с берега камыш, как бурлаки — впрягшись в верёвки, налегая грудью, надсаживаясь. Корни с чавканьем выползали из воды — огромные, тяжёлые, путаные. Их начали грузить на телеги, везти к заводам.

— Трактор! — крикнул кто-то.

Иван Павлович увидел, как по берегу едет трактор — старый, колёсный, с дымящей трубой. Он тащил грабли, а за ним, на верёвках, шли люди — направляли, помогали, подталкивали. Корни выползали из воды быстрее, их грузили, везли, складывали в горы.

— Автомобиль, — поправил его кто-то сбоку.

Петров обернулся. Рядом стоял Семашко — молодой, в белом халате, с трубкой в зубах.

— Автомобиль, — повторил он. — Грузовик. Сцепка. И люди. Люди нужны.

— Откуда люди? — спросил Иван Павлович.

— А вот откуда, — Семашко махнул рукой.

Петров посмотрел туда и увидел людей — тысячи людей. Они шли по берегу, цеплялись за верёвки, тащили грабли. Они были худыми, измождёнными, но они шли. Потому что знали: если не они, то никто. И если не сейчас, то никогда.

— Эх, — вздохнул Семашко. — Простого решения нет. И не будет.

Он повернулся и ушёл в туман. А Иван Павлович остался стоять на берегу, глядя, как люди и машины вытаскивают из воды корни. И вдруг он понял.

Грабли. Длинные грабли. И сила. Механическая сила. Трактор, автомобиль, лошадь — но лучше машина. Потому что руками — не натаскаешь. Руками — только себя извести.

Он открыл глаза.

В комнате было темно. За окном — вечер, наверное, или уже ночь. Анна Львовна еще не вернулась с работы. Где-то на кухне капала вода, и слышно было, как за стеной ходит сосед.

«Надо записать, — подумал Иван Павлович, скидывая мокрое от пота одеяло. — Надо записать, пока не забыл. Придумать что-то вроде металлических грабель или крючков, которыми поддевать корни и тащить. Все же ведь просто!»

Он осторожно освободил руку, приподнялся на локте. Голова закружилась, горло заныло, но он перетерпел. Опустил ноги на пол, посидел минуту, привыкая к слабости. Потом встал и, держась за стену, пошёл к столу.

Папки на месте не было.

Он пошарил рукой — пусто. Зажёг спичку — на столе лежали только старые газеты, пустой стакан, забытая вилка. Папки не было.

Он зажёг керосиновую лампу — тускло, но видно. Обыскал стол, потом стул, потом подоконник. Нигде.

Обыскал комнату — под кроватью, в шкафу, в тумбочке. Папка исчезла.

— Да как же это…

Иван Павлович сел на край кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мысли путались — сон, грабли, корни, папка. Кто мог взять? Зачем? Когда?

«Может, Анна куда прибрала?» — подумал Иван Павлович, но вдруг с ужасом сообразил — вернулся он домой вовсе без папки, с голыми руками. Все его наработки, мысли и чертежи — все сгинуло в небытие…

За окном уже давно стемнело, и только редкие фонари освещали снежный двор. Анна Львовна вернулась с работы поздно — усталая, раскрасневшаяся с мороза, но всё равно бодрая. В руках она держала небольшой свёрток — видно, принесла что-то съестное с работы, последние крохи пайка.

Иван Павлович сидел в кресле, укутанный пледом, с кружкой остывшего чая в руках. Он уже успел обшарить всю комнату, заглянуть под кровать, в шкаф, на антресоли. Папки нигде не было. Мысли метались и он ждал жену, чтобы спросить её — может, она видела? Может, убрала куда-то, чтобы не валялась? На Анну Львовну и была последняя надежда.

— Анна, — сказал он, как только она переступила порог. — Ты не видела мою папку? Ту, с заметками, в коричневом переплёте?

Анна Львовна сняла пальто, повесила на вешалку, поставила свёрток на кухонный стол. Потом подошла к нему, приложила ладонь ко лбу — рука была холодная, и он вздрогнул.

— Иван Павлович, — сказала она, — какая папка? Ты вообще без папки пришёл вчера