Дом Давида - Клод Опусов Старший

помазали его царём над Израилем тут же, при всех. Стоявшие ближе говорили, что масло текло ему за ворот, как когда-то в Вифлееме; тогда, мальчиком, он спросил, можно ли вытереть, — так записал отец со слов Иессея. Теперь он не спросил. По моему счёту это было его третье помазание. Первое — рог Самуила в Вифлееме, при братьях. Второе — здесь же, в Хевроне, когда мужи Иуды сами, без пророка и без нашего дома, сделали его своим царём: тридцать лет было ему тогда, и семь лет и шесть месяцев он царствовал в Хевроне над одним Иудой. Третье — над всеми.

Вечером я пошёл к источнику за водой. Женщины уже разошлись, над водой ничего не висело, и у каменной чаши стоял один человек в сером плаще, запылённом до колен. Он зачерпнул горстью, поднёс к лицу и пил, не наклоняясь, как пьют в дороге; потом стряхнул капли с пальцев и пошёл вверх, к гребню, не тропой, а прямо по склону, и ни разу не оглянулся. Серых плащей у пастухов много; узнал я его не по плащу, а по тому, как он шёл: в гору, не глядя под ноги, как по ровному. Был ли у него на левом плече круг с крыльями — знак Командования, какой видели на посланнике отцы, — я не разглядел: смеркалось. Собаки вениамитского стана, лаявшие на каждого водоноса, на него не залаяли. Я стоял с пустым кувшином, пока он не ушёл за гребень. Люди в серых плащах к колодцу Хранителей не спускались со времён деда. К Давиду в Хеврон, говорили, приходят; этого я видел сам.

Ночью, поднявшись на склон над станом, я нашёл глазами огонь поста над холмом над Иевусом. Из Хеврона он стоит низко, на самом краю, к северу. Он мигал.

Наутро я спросил Авиафара, не приходил ли к нему кто ночью. Нет, сказал он: вопроса у царя в эти дни не было. Зачем приходил тот, у источника, я не знаю. Отец говорит, что посты видят раньше людей; может быть, этот приходил посмотреть вблизи — как и я.

Наш дом в то же утро ушёл назад, в Кариафиарим, а я остался при царе, как велел отец; жить меня поставили у Авиафара, при ефоде. Скоро царь повёл своих людей на север — туда, где ночью мигал огонь, только не к холму, а к городу под ним.

Под Иевусом я был сам: шёл при Авиафаре, в обозе, у короба с ефодом; отец с наперсником оставался при Ковчеге, в Кариафиариме. Царь повёл не весь Израиль, который только что помазывал его в Хевроне, а своих людей — тех, кто ходил за ним ещё от Одоллама. Шли на иевусея, что живёт в этой земле, — на город, который мы по его людям зовём Иевусом, а сами они зовут Иерусалимом. Об Иевусе царь не спрашивал: Авиафар в те дни ефода не надевал, и ночью к нему никто не приходил. В Хевроне у источника я видел человека в сером плаще. Под Иевусом не видел никого. Город царь брал сам.

Стан поставили внизу, у Енрогеля. Это источник под самым городом, из него Иевус берёт воду; при Иисусе одна иевусейка смеялась здесь над землемерами с верёвкой: землю тут мерили и до вас. Теперь с кувшинами не спускался никто. Над нами по гребню шла стена, сложенная из глыб, каких у нас не кладут; над стеной поднимались плоские крыши, а за крышами, выше города, стоял холм. Землемеры шли здесь, глядя под ноги, и когда их писец поднял глаза на холм, старший дёрнул его за рукав. Я смотрел на холм сколько хотел, и за рукав меня никто не дёргал.

Днём люди царя сидели у воды, точили клинки о камни русла и поглядывали вверх. Стена молчала до сумерек. Огонь поста над холмом показался в первую же ночь, едва стемнело, — ровный, не похожий ни на костёр, ни на звезду, — и мигнул. Мигает он с той осени, когда я вписал его в колофон отцовской связки: гаснет на вдох и загорается снова. С нашего холма над Кариафиаримом он — искра на краю неба; здесь он стоял над самой головой. Снизу, от Енрогеля, кажется, будто огонь горит прямо над стеной, как сторож над воротами; поднимешься по склону — и видно, что он дальше и выше, над холмом за городом. Иевусеи смотрят на него снизу всю жизнь. В сумерках со стены нам показывали на него руками и кричали: этот огонь никто не зажигал, он горит над нами, нас стерегут.

Утром они вывели на стену слепых и хромых. Их рассадили вдоль зубцов, как на пиру сажают почётных гостей, и те кричали вниз сами, нестройно, будто их выучили с вечера: Давид сюда не войдёт. Зрячие прибавляли для царя: не войдёшь — против тебя встанут и слепые с хромыми. Смеялись. Так они и думали: под таким сторожем стену можно доверить и слепому. Кто-то из наших крикнул снизу бранное слово. Царь обернулся к нему, и больше не кричал никто; сам он выслушал всё молча, стоя у воды.

Стерегут — это слово я знал по табличкам Овида: так в Ефрафе Ноемминь показывала огни над гребнями Иуды младенцу Овиду, деду нынешнего царя. Стерегут, верно. Своё. Когда в дни наместников Иуда жёг этот самый город, огонь над холмом, как записано в нашей связке, горел сквозь дым ровно — ни за Иуду, ни за иевусея. Посты за людей не воюют.

Однажды ночью к источнику спустился сам царь — напиться, без людей. Он стоял у воды, запрокинув голову, и смотрел на огонь, как пастух смотрит на небо перед дорогой. Потом спросил меня, давно ли огонь так мигает. Я ответил: с третьей осени после Гелвуя. Царь кивнул, напился из ладоней и ушёл вверх по склону, к своему шатру. Про холм не было сказано ни слова — ни им, ни мной. Отец велел молчать, и молчать было легко, пока царь не стоял рядом.

В последнюю ночь перед приступом я не спал и считал вдохи между вспышками, как отец учил считать всё, что повторяется, и записал счёт на воске. Авиафар всю ночь просидел рядом, положив ладонь на короб с ефодом. Из дома Илия он один ушёл живым из Номвы и знал, как звучит город, который берут; я этого ещё не знал.

Как