Дом Давида - Клод Опусов Старший

Что под грудой, я знаю из отцовской связки: голова человека из Гефа. Сам я на холм не поднимался: нам нельзя к мёртвому, хоть он давно под камнями, — да и не только поэтому. Что это за холм, я знаю от отца: в табличках Энки его зовут Узами Небес и Земли, а на воске землемеров на его месте гладко. Отец молчал, молчу и я — пока не скажут. Днём на холме молотит Орна, ночью над ним мигает огонь поста, и друг другу они не мешают.

В долине титанов я был оба раза. Это Рафаин землемеров Иисуса — ровная хлебная долина под Иевусом, которую в этих горах зовут долиной исполинов; межа Иуды идёт её краем на запад, к водам Нефтоя и к Кариафиариму, и теперь там сеют ячмень. Титанами здесь зовут исполинов — ту кровь, что пошла от Стражей, сошедших когда-то на Ермон за дочерьми человеческими. В Гефе, писал отец, она жива и теперь, только разошлась.

Иноплеменники пришли туда в тот год, когда Давида помазали над всем Израилем. Поднялись все, сколько их есть, и шли не за хлебом — искать его. Слово «искать» стоит в нашей связке много раз, и почти всюду рядом с ним имя Саула. Давид ответил на это так же, как отвечал Саулу: не стал ждать их за стенами Сиона, которые только что взял, а спустился в укрепление, в скалы, где в годы гонения его не находили. Иноплеменники рассыпались по долине, по молодому ячменю, от края до края. Над их станом, как над колесницами Гефа, стояли на шестах медные рыбы.

Я был при стане. Мне было двадцать четыре; при войске я ходил с отцовской палкой для счёта — той, что по привычке взял в Хеврон; с нею отец стоял у Сокхофа при Сауле. Царь, видно, помнил, что при войске бывает счёт Хранителей: меня не прогнали. Ковчег стоял на холме в Кариафиариме, в полудне пути отсюда по той же меже, и наперсник был на отце. Половины прибора лежали врозь, как все эти годы, и спросить Давид мог только при ефоде.

Как спрашивают при ефоде, я знал по связке: Авиафар, сын Авимелеха, показывал это руками деду и отцу у нашего колодца. Своими глазами я увидел это в тот вечер, в укреплении. Авиафар развернул полотно, надел ефод и стал перед Давидом, открыв ладони. Давид спросил вслух, коротко, так, чтобы на ответ хватило одного слова, — идти ли ему на них, — и прибавил второе: будут ли они в его руке. Авиафар повторил за ним слово в слово, постоял молча и сложил руки. Больше не было ничего, ни света, ни знака: ефод держит вопрос, и только.

Ответ пришёл ночью, и не к Давиду. Авиафара окликнули с края стана, где кончались спящие; там стоял человек в сером плаще. Он сказал: иди; предавая — предам их тебе в руки. Велел повторить, кивнул и ушёл вверх, к гребням. Это я знаю от Авиафара. Утром он сказал это при царе так, как принял, а мне у огня прибавил от себя одно слово: сдвоенно — как у Секелака.

Давид пришёл на них сверху. Я стоял на склоне с палкой и считал, сколько уходит вниз, и досчитать не успел: наши пошли не строем, а всеми тропами сразу. Так идёт вода, когда весной прорвёт запруду на террасах, — сперва сочится в одном месте, потом уходит вся; в Кариафиариме я видел это каждую весну, оттого, наверное, и запомнил. Как рубили внизу, я не пишу. Иноплеменники побежали. Вечером Давид стоял на краю склона, смотрел вниз и сказал — не нам, а так, как говорят, пока не остыли: прорвал Господь врагов моих предо мною, как прорываются воды. Место назвали Верхними Прорывами — по его слову и потому, что пришли сверху. Слово «прорыв» я записал тогда, не зная, что вписывать его придётся ещё раз, и не о чужих.

Там, где стоял их стан, иноплеменники бросили своих богов. На другой день их принесли к нам, и я разглядел их вблизи: деревянные, в медной чешуе, и медные целиком, небольшие, такие, что носят под мышкой. Рыбья голова колпаком над человеческим лбом, пасть раскрыта над бровями, шкура по плечам и спине до пят; в опущенной руке — малое ведёрко. Такой же, только выше человека и из кедра, лёг когда-то лицом перед Ковчегом в Азоте: это Энки, тот, кто первым вышел из вод Залива, — так он выходит из волн и на печатях из Шинара, что лежат у нас в ларе. Радоваться я не стал; прадед записал почему. Иноплеменники вынесли своих богов на войну, как Израиль вынес когда-то Ковчег к Авенезеру. Мы с тех пор не выносим. Они вынесли — и бросили.

Давид и люди его взяли их. В книгах Господина Командования о таких образах сказано: сожгите огнём. Этих не жгли — завернули в их же покрывала и унесли. К Ковчегу, в Кариафиарим, их не понесли: отец бы их не принял, да его и не спрашивали. Что с ними стало потом, я не знаю. Спрашивал людей Иоава; каждый назвал своё место, и ни один не видел сам. Считать их, пока несли мимо, я начал по привычке и бросил: чужие боги показались мне не нашим счётом. На склоне я не успел, а тут бросил сам.

Весной иноплеменники пришли снова и опять рассыпались по долине титанов — так возвращаются на ток, который не домолотили. Ячмень стоял уже по колено. Давид спросил при ефоде то же, что в первый раз, почти теми же словами. Ответ пришёл другой.

В ту ночь я не спал и, когда Авиафара окликнули, пошёл за ним до края стана. Человека в сером плаще я видел только со спины, когда он уже уходил вверх, к гребням; такого же я видел в Хевроне у источника. Авиафар вернулся к огню и долго повторял сказанное вполголоса, пока не заговорил ровно. Навстречу им не выходить. Обойти их, зайти со