Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Усталые, чёрные от копоти, бойцы только-только отбили атаку и теперь делились куревом да рассказывали, что было ночью.

— Давеча немец полез, — устало хрипел пожилой боец из ополчения, скручивая цигарку. — Из двести девяносто пятой ихней, сказывали. Не вся дивизия, понятно, а штурмовые группы, да еще и с миномётами. Получили пополнение, и, получается, что дали им приказ — кровь из носу, а выйти к Волге. Ну и ударили в самое больное место. Туда, где у Родимцева стык, у оврагов Долгий да Крутой. Отряд ихний, слышь, через водосток, через канализацию в овраг просочился, к самой воде вышел.

— И что? — спросил я.

Ждал я разного, но всё же видел — живы ребята, есть кому рассказать.

— А то. На этот раз без обычной их музыки полезли. Ни тебе артналёта, ни «лаптёжников» с неба. По-тихому, в ночную вдарили, внезапно. Думали застать врасплох.

— Хитро.

— Хитро, да не вышло. 13-я гвардейская, это тебе не фунт изюма слопать! Положили мы их там много, но и сами кровью умылись. Отбили. — Боец затянулся, помолчал. — А чудно вот что. Поутру глядим на убитых: у некоторых нашивки какие-то непонятные, и камуфляж странный. Потом разведка слазила документы их принесла. Оказалось, парашютисты, будто из тех, что на Крит и Нарвик с неба сыпались. Может, правда, может, брехня штабная — а только дрались они верно, стойко и умело, еле мы сдюжили. А иные фрицы — ты слухай — в нашу, в красноармейскую форму обряжены были. Вот до чего додумались, чтоб в темноте за нашенских сойти.

Я переглянулся с Саяном. Вон как теперь воюют. После той неудачи, дальше рассказывали бойцы, немцы на участке Родимцевской дивизии большой крови проливать уже не стали — попритихли. Борьба в самом городе всё больше превращалась в позиционную: перестрелки, обмен миномётным да артиллерийским огнём. И, конечно, действовали ловкие стрелки — снайперы. Что ни день, прибывало убитых от меткой пули, и с нашей стороны, и с немецкой. В общем, война кто кого перехитрит да обманет.

Центральный Сталинград уже не был городом в привычном смысле. Он превратился в груду огневых нор, ходов сообщения, щелей да пристрелянных до последнего кирпича перекрёстков. Город врастал в землю, ощетинивался по низам. Каждую ночь слышен был лязг лопат и стук кирки — обе стороны зарывались всё глубже. Уже после мне рассказывали штабные: в донесениях тогда считали не только убитых да подбитую технику, а и землю — сколько кубов вынуто, сколько метров траншей отрыто. Поперёк улиц и открытых мест вырастали свежие баррикады, тянулись ходы. Сапёры ночью, словно кроты, ползали, минировали опасные проходы. Во многих домах оконные проёмы закладывали кирпичом да мешками с песком, а в стенах, наоборот, пробивали амбразуры — узкие бойницы, чтоб бить, самим оставаясь укрытыми.

Немцы тоже не сидели сложа руки. После пожара в захваченном ими здании Госбанка они стали забирать окна верхних этажей кроватными железными сетками, что выдирали из квартир. Хитро придумали: такая сетка отбивала влетающую бутылку КС или термитный шарик, не давала им угодить внутрь.

— А что за бутылка, КС? — спросил Саян, для которого городская война была в новинку.

— «Кошкина смесь». Там вроде керосин с маслом мешают и фосфор добавляют. Зажигательная штуковина. Разобьётся — сама вспыхнет, хоть на воздухе. Жижа бурая, липкая, жар такой, что кирпич трещит. Водой такой огонь не взять — только песком душить, да и то не всегда.

— Злая бутылка.

— Злая. Потому немец и сетками завесился. А ещё из ампуломёта наши бьют — такая труба-коротышка навроде мортирки. Стреляет шаром, — я изобразил диаметр, едва сомкнув большой и указательный пальцы. — Закинет термитный шарик в окно или амбразуру — там всё огнём и зальёт.

Мы с Саяном тоже не зевали. При всяком удобном случае выкашивали противника, маскируя свои выстрелы под общую трескотню атаки или контратаки — чтоб немец не вычислил, что здесь снайпер куролесит. Чем позже смекнет — тем больше наш снайперский счёт.

Днём улицы и развалины города будто вымирали. Стояла обманчивая тишина. Но стоило кому шевельнуться — горожанину ли, что крался в поисках пропитания, бойцу ли, что перебегал из подъезда в подъезд, — как тут же по нему хлестал огонь. Простреливался каждый клочок открытого места.

Особенно злобно били немцы по водоразборной колонке. Стояла она на перекрёстке, на виду, и за водой к ней пробирались, рискуя жизнью. Бойцы попросили нас приглядеть за этой колонкой.

— Чудное дело, — проговорил один из командиров, кряжистый лейтенант с перевязанной кистью. — Зачастили туда бабы за водой. С котелками, с флягами. А немец их не трогает. Тут наших гражданских за глоток воды раньше ложили, а этих — нет.

И верно, странно.

— Приглядим, — сказал я.

Пашка, прощаясь, чуть ли не силком подарил мне тот самый окопный перископ, которым я пользовался в его взводе. И вот теперь я пристроил трубку на бруствер, чтоб не подставлять голову, и стал наблюдать.

Лежал, не шевелясь, и ждал. Прошло около часа, и я почувствовал — недолго уж, скоро пойдут.

И точно. К колонке, сутулясь, брели потрёпанные бабёнки. Платки, телогрейки, что-то в руках. Я пригляделся — и в груди шевельнулось недоброе. В руках у них были немецкие котелки да фляги. И двигались они не по-бабьи — тяжело, широко переставляя ноги враскоряку. Конечно, война, обломки, через всякое перелезать приходится. Я прищурился, присмотрелся ещё ближе — может, опять же, все ноги давно стёрты?.. Да нет, вовсе не бабы это были. Переодетые фрицы.

Под платками — мужичьи плечи, под юбками — сапоги немецкие. Одёжку они, допустим, нашли или отобрали, а вот штиблеты штатные оставили, не по размеру им женская обувка.

— Не женщины это, — тихо сказал я Саяну. — Немцы ряженые. Воду себе таскают, в женское облачаются. А наши их за своих принимают, не бьют.

Саян сощурился, всмотрелся.

— Далеко, — покачал он головой. — Без трубочки твоей я не достану. Только спугну.

— Сам отработаю, — кивнул я. Расстояние и впрямь было великовато для его винтовки без оптики. — Ты гляди второй сектор, чтоб с боку не подобрались.

Я прижался к прикладу «Светки». Один ряженый как раз наклонился у колонки, стал