Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Он ненавидит меня, но не вспыхивает. И это — самое опасное для меня. Такие люди, как он, обычно не остывают. Держат обиду очень долго.

— Я с вас спрошу, — проговорил он наконец. — Не сомневайтесь, господин Салтыков, спрошу. И про пари ваше я уже наслышан. Только учтите: больница — это вам не трактир у Демута, здесь фокусы наружу выходят быстро. Я за вами пригляжу. За каждым вашим шагом.

— Сделайте одолжение. Я буду только этому рад, — кивнул я. — Лишний внимательный глаз в палатах больным только на пользу пойдёт.

Он напряг желваки. Однако ответ найти не смог и решил временно отступить. Штосс коротко поклонился Мейеру, развернулся и зашагал прочь. Однако шагал он гордо, с выпрямленной спиной. Пытался показать, что не принимает поражение.

Наша с ним «война» только-только началась.

Мейер проводил его взглядом, потом повернулся ко мне и покачал головой.

— Н-да, — изрёк он. — Скучать у нас теперь явно не придётся, — он понизил голос. — Вот что, сударь. Совет даю один раз, даром, по случаю первого дня. Со Штоссом не задирайтесь. Лекарь он, между нами, средний, зато в бумагах силён как никто. Все рапорты, все ведомости через него идут. А бумага в России бьёт больнее кулака.

Совет я этот принял. Он отправился в копилку важных фактов, которую я завёл на окраинах своего сознания. Человек, который ненавидит меня и при этом держит в руках всю больничную писанину. Прекрасное сочетание. С таким врагом я точно не заскучаю.

В моём времени подобные Штоссу люди часто писали докладные. И получалось у них это весьма успешно.

Мы пошли по коридору, и я попутно вернулся мыслями к списку имён в своей голове.

Мейер, Штосс. Подбор фамилий в этой больнице меня не удивлял. Медицину Российской Империи уже добрую сотню лет делали приезжие из германских земель. Своих лекарей университеты выпускали по горсточке, спрос же на врачей рос быстрее, чем их успевали учить, вот и звали готовых, из Европы. Имена их обычно обкатывались под русский язык.

Иван Георгиевич Штосс наверняка крещён Иоганном, сыном Георга, и Карл Фёдорович в своих метриках едва ли Фёдорович. Скорее всего, какой-нибудь Фридрихович. В моём времени пол-истории русской медицины стояло на таких вот обрусевших фамилиях, и я никогда не задумывался, с чего это началось. А теперь сам лично хожу среди этих людей.

Что ж… Это завораживает!

— Так, — Мейер остановился посреди коридора. — Водить вас за руку мне недосуг, у меня больница. Определю вас под начало… — он подумал секунду и гаркнул в глубину коридора. — Никитин!

Из дверей дальней палаты высунулась голова. Затем появился и весь её обладатель: молодой человек лет двадцати шести, с торчащими растрёпанными волосами, в лекарском фартуке, с чернильным пятном на среднем пальце. Шёл он к нам быстро. По глазам понял, что он уже сгорал от любопытства.

— Звали, Карл Фёдорович? — спросил он.

— Звал. Вот, Алексей Степанович, принимайте под крыло. Сверхштатный лекарь Салтыков, с нынешнего дня при нас. Покажите ему больницу, объясните порядки, приставьте к делу. И чтоб к среде он у меня знал, где что лежит.

— Тот самый Салтыков? — Никитин уставился на меня с откровенным, неприкрытым интересом.

— Смотря что рассказывают, — ответил я.

— Разное рассказывают! — обрадовался он.

— Тогда наполовину врут.

— Это на какую же половину?

— А вот это самое интересное, — сказал я. — Угадайте.

Никитин засмеялся в голос, и Мейер закатил глаза с видом человека, который понял, что совершил ошибку, но переделывать поленится.

— Всё, — буркнул он. — Оставляю вас. Болтайте, только дело делайте, — уже отойдя на пять шагов, он обернулся. — Салтыков! Авдеева вечером проведаю сам. Но и вы загляните к нему до ухода.

— Загляну, — пообещал я.

Мейер скрылся в перевязочной, а Никитин активно потёр руки. Я не ошибся, его съедало любопытство. Он явно уже обо мне наслышан. И теперь больше всего походит на кота, которого оставили приглядывать за сметаной.

— Ну-с, господин сверхштатный, — объявил он. — Идёмте, всё покажу. У нас тут, доложу я вам, не больница, а целое государство. Со своими министрами, своими податями и… даже со своими разбойниками!

— И кто же у вас разбойники?

— А вот дойдём до перевязочной, сами увидите, — пообещал Никитин и зашагал вперёд, не оглядываясь.

Я двинулся следом. День продолжал выдавать сюрпризы, и что-то мне подсказывало, что свой запас он ещё не исчерпал.

Государство Никитина начиналось сразу за поворотом коридора.

— Вот, извольте видеть, мужские палаты, — он распахнул одну дверь, вторую, третью, и в каждой тянулись знакомые ряды коек. — Всего у нас две сотни кроватей. Месяц назад открывались с пустыми, а нынче уже за полторы сотни занято. К зиме, помяните моё слово, в коридорах класть будем.

— Отчего так быстро?

— А оттого, что даром! — Никитин поднял палец. — Лечим за счёт государыни Марии Фёдоровны, с бедного люда ни копейки не берём. Вы по городу пройдитесь, поспрошайте, где ещё такое видано. То-то же! Вот и везут к нам со всех концов — кто на телеге, кто на закорках.

Я шёл за ним и переводил услышанное на язык моего времени. Бесплатная больница для бедных, тысяча восемьсот пятый год. У нас это назвали бы государственной программой и вписали бы в отчёты. Здесь это называлось милостью государыни, и очередь к «милости» росла ничуть не медленнее, чем в какую-нибудь районную поликлинику двадцать первого века.

— Женская половина в том крыле, — Никитин махнул рукой в сторону дальней лестницы. — Туда без нужды не суёмся, там свои порядки и своя надзирательница. Строга, как гренадёр. Это, считайте, соседняя держава.

— А правит всеми кто?

— Над всеми лекарями главный врач поставлен, Михаил Михайлович Робек. Швед, как у нас заведено. Человек, доложу я вам, легендарный, с самим Биллингсом девять лет по Чукотке ходил, оспенными на Камчатке занимался! Только он тут наездами бывает, за ним и Гатчинский госпиталь остался. Так что на месте всем лекарским правит Карл Фёдорович, — он выдержал паузу, постарался сдержанно зевнуть, после чего продолжил. — Хозяйством заведует смотритель. Дрова, каша, бельё — всё через него. С ним, к слову, дружите: кто со смотрителем в