Обратный отсчёт 2 - Петр Алмазный
За окном стучали молотки, и в свете нашего разговора можно было подумать, что сколачивается виселица. Но нет, это всего лишь возводили городок к Масленице. Жизнь текла своим чередом, а я чувствовал глубокое удовлетворение, что идея «мочить в сортире» получила столь зримое воплощение.
— Официальная версия: террористы вели минную галерею под улицей, по которой часто проезжала карета Государя, но что-то у них пошло не так при установке мин. В результате все погибли по неосторожности, — отчеканил Плеве, нисколько не смущенный нашей общей ложью.
Рискованную операцию провела группа Судейкина. Был шанс, хоть и крохотный, что в подкоп уже помещен динамит, и тогда последствия для штурмовой группы могли оказаться самыми трагическими.
Однако Георгий Прокофьевич считал, что мину установят в последний момент, и особо не волновался. К счастью, он оказался прав.
— Сколько копщиков уничтожено?
— Пять человек, включая Михаила Фроленко. Оставшиеся в живых члены ИК теперь голову сломают, гадая, что произошло.
— Что с Тригони?
— Его не было. Удачно все сложилось.
— А «купчиха»? Сильно ее помяли?
— Больше напугали. Мы ее быстренько во внутреннее помещение уволокли. По завершении штурма препровождена в Петропавловку и помещена в одиночную камеру Алексеевского равелина. Опознана осведомителем на очной ставке как Анна Якимова-Диковская. Разыскивалась за устройство аналогичного подкопа в Одессе. Молчит, от показаний отказалась. Кстати, ее косоглазие — результат несчастного случая с первым подкопом.
Я отмахнулся. Лишние детали.
— Осмотр что-то показал?
— Все, как ожидали. Динамит отсутствовал. Бочки, набитые землей. Деревянная перегородка, за которой та же земля. Еще под диваном грунт нашли. Все в пятнах от сырости. Вонь от сыров. Она служила для маскировки.
— Всех участников операции представить к наградам — денежными и медалями, — приказал я. — Подкоп вскрыть. Тела опознать. И сделать официальное сообщение о готовящемся злодействе. Подстегнем уцелевших террористов.
Безопасники закивали, обмениваясь довольными улыбками.
— У тебя все готово? — обратился я к Плеве.
— Так точно!
— Давай!
Прокурор протянул мне красиво оформленный именной указ правительствующему сенату об одобрении мною «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». То есть о возможности введения чрезвычайной или усиленной охраны в отдельных генерал-губернаторствах.
Вторым Плеве мне подал распоряжение Цесаревичу установить в Петербургском генерал-губернаторстве исключительный режим.
Я подписал: «Быть посему» на обоих документах.
С этого момента «положения» обретали силу закона. Руки у моих безопасников были развязаны. Можно было, например, арестовывать подозреваемых на три месяца без наличия нужных доказательств.
Мы специально подобрали этот момент. В любое другое время так называемое «общество» встало бы на дыбы. Но за несколько дней до Сырной недели? Я вас умоляю — все будут думать лишь о том, как петь- гулять-веселиться.
Но только не Лорис-Меликов. Этот сразу взовьется.
— Вячеслав Константинович, — сказал я, возвращая документы Плеве. — Отправляйся к министру внутренних дел и ознакомь с указом и распоряжением. Скажи, что готов его принять в любой момент. А ты, майор, время не теряй. Начинай аресты.
Судейкин азартно потер руки. Он уже в мыслях унесся далеко — на конспиративные квартиры, которые вычислил, пока следил за визитерами сырной лавки. Но ломится наобум не будет. К каждой подкрадется на мягких лапах. Без этих глупостей в духе «Откройте, полиция!»
— Обратите внимание на состояние окон перед проникновением на явки. Могут выставить знак тревоги, если успеют. Какой-нибудь горшок с цветком или приметную тряпку, — подсказал я.
Жандарм с уважениям на меня посмотрел.
А ты думал! Тоже кое-что могу! И не только потому, что смотрел фильм про Штирлица. Насколько помню, народовольцами такие меры практиковалось. Они вообще были весьма искусны в деле конспирации, вплоть до собственного тайного шифра.
Откуда только научились всему? Считается, что все придумал уже арестованный Михайлов. Я лично скорее предположил бы след иностранной спецслужбы, но в будущем это доказать так не смогли.
— Теперь ход за людьми Комарова, — Судейкин не скрывал скепсиса. — Я предупредил генерала, чтобы начинал операцию не раньше пополудни. Тригони первым узнает о случившемся на Малой Садовой. Наверняка к нему кто-нибудь прибежит за советом. Тут-то их и надо брать тепленькими. Лишь бы «столичники» снова не напортачили.
Закончив беседу, я распрощался с безопасниками.
Теперь предстоял обычный рабочий день. Никто с меня обязанностей не снимал, и прервать рабочий процесс из-за контртеррористической операции не вышло.
Первым на очереди был Адлерберг.
Быстренько обсудил с ним церемониальные торжества по случаю 20-летней годовщины отмены крепостного права. Они намечались на 19-е февраля — день, когда Александр II подписал указ об освобождении крестьян. Ожидался большой прием во Дворце и мой выход к народу. На балкон, а не на Дворцовую площадь, к огромному облегчению Ширинкина.
— Саша, меня преследует княгиня Юрьевская, настаивая на своем участии в царском выходе, — пожаловался граф.
Я рассмеялся, живо представив себе такую картину: грузный Александр Владимирович носится по залам Зимнего дворца и пытается прятаться от Кати, а та его неизменно находит. И твердит, дергая за орденскую ленту: «я царица, а значит выйду с мужем к русскому народу!»
— Что тут веселого? — уязвленно спросил Адлерберг. — Протокол…
— Черт с ним, с протоколом! Пусть постоит со мной на балконе.
Граф удалился, шипя как рассерженный гусь.
Я позвал в кабинет военного министра Милютина, а с ним еще одного барона — Эмилия Карловича Шернваля, статс-секретаря Великого Княжества Финляндского.
Мне показалось, что в 94-м постаревший Милютин выглядел бодрее, чем сейчас более молодой. Печать забот, постоянное напряжение сказывались на нем не лучшим образом. Кроме того, его явно беспокоила нога, он на нее с трудом опирался.
А голощекий, как актеришко, и безусый дворянчик шведского происхождения мне сразу не понравился. Был в нем что-то отталкивающее. Какое-то превосходство во взгляде. Или вызов. Еще и морду бреет, гад, вопреки принятой при дворе моде. Впрочем, я бы тоже не отказался, мне пышные баки уже поперек горла — чешутся, заразы. Но приходится терпеть. А этот что, особенный?
Сперва я слушал вполуха, не особо прислушиваясь, весь в мыслях о происходящем на улицах