Горький дым - Тим Волков

— Меня очень заинтересовали ваши идеи.

— Идеи, — повторил Петров, чувствуя, как внутри закрадывается нехорошее предчувствие. — Вы о чём?

— О вашем докладе, о чём же ещё! — Коробейников улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — О корнях рогоза, о грибах, о целлюлозе. Вы же сами рассказывали. Очень, очень интересно. Я, знаете ли, много лет занимаюсь продовольственными вопросами. И ваша идея — она может быть… — он сделал паузу, подбирая слово, — интересной.

Он вдруг наклонился и, не спрашивая разрешения, взял с тумбочки папку Петрова. Ту самую, коричневую, которую Иван Павлович едва не потерял. Коробейников с профессиональной бесцеремонностью раскрыл её, начал перелистывать, комментируя:

— Вот здесь у вас расчёты по крахмалу, как я понимаю… Интересно. А вот здесь — технология выращивания грибов. Очень смело. — Он поднял глаза на Петрова. — Идеи интересные, но на совещании такой гам начался и договорить вам не дали.

— Не дали, — кивнул Иван Павлович.

— Но вы, как я вижу, мысли свои не забросили?

Иван Павлович вопросительно глянул на гостя.

— Даже сейчас, находясь в палате, вы занимаетесь своей идеей?

— Занимаюсь.

— Вот ведь неспокойная душа! — рассмеялся Коробейников. И тут же, резко изменившись в лице, очень серьёзно добавил: — Я бы хотел обсудить с вами это все.

— Обсудить? В прошлый раз меня и слушать не стали!

— Слушать не стали, потому что были недочеты, и весьма существенные. Они и сейчас есть, — гость пристально посмотрел на Ивана Павловича.

— Не совсем понимаю. Вы хотите обсудить со мной проект, но сами говорите, что он все же плохой.

— Нет, нет, вы не подумайте, — Коробейников поднял руки в примирительном жесте, словно защищаясь от невысказанного обвинения. Его голос стал мягче, почти доверительным. — Я не хочу сказать, что ваша идея совсем уж плоха. Она… блестящая. С научной точки зрения. Я сам, когда слушал ваш доклад, все думал: «Вот это да! Вот это прорыв!»

Он откинулся на спинку стула, заложил ногу за ногу, и его лицо приняло выражение человека, который собирается сообщить неприятную, но необходимую правду.

— Но, Иван Павлович, позвольте вам задать один вопрос. Всего один.

Петров насторожился, но кивнул.

— Кто, по-вашему, кормит страну сейчас? Не в теории, не на бумаге — а в реальности?

— Крестьяне, — ответил Петров. — Земледельцы.

— Именно, — Коробейников подался вперёд, и его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным. — Миллионы крестьян, их семьи и их дети. Они пашут, сеют, убирают. Они живут этим. Они знают только это. Это их жизнь, их смысл, их хлеб — и в прямом, и в переносном смысле.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— А теперь представьте, — продолжал он, — что мы внедряем вашу прорывную технологию. Повсеместно. И в московской области, и где-нибудь на дальней востоке. И вместо того, чтобы выращивать зерно, люди начинают собирать рогоз. Поля уже не обрабатывают. Вместо этого крестьяне устанавливают чаны с кислотой. Вместо того чтобы пахать, крутят валы, дробят корни, фильтруют сиропы.

— И получают достаточно большой объем продукта при гораздо меньшем затрате сил, — не сдержался добавил Иван Павлович.

Коробейников злобно зыркнул на лежащего, но тут же отмяк, сладко улыбнулся.

— Что будет с миллионами крестьян, Иван Павлович? Они останутся без работы — ведь пахать и сеять уже не надо. А нет работы — нет и зарплаты. А значит нет и еды. Парадоксально, но именно так. Ваша технология в конечном итоге будет заменять и вытеснять людей. А когда вытесняют миллионы людей, они… — он развёл руками, — бунтуют.

Петров почувствовал, как внутри все закипает. Он хотел возразить, но Коробейников перебил его, не повышая голоса.

— Вы говорите: «Мы спасём страну от голода». А я говорю: мы спасём страну от голода, но уничтожим её экономику. Сельское хозяйство — это ткань, на которой держится государство, ее опора. Это люди, которые связаны с землёй. Это традиции, уклад, вера. Вы предлагаете заменить всё это… химией.

Он выдержал паузу, глядя на Петрова с почти отеческой снисходительностью.

— Вы знаете, сколько людей работает в сельском хозяйстве сейчас? Только вдумайтесь — десятки миллионов. И каждый из них — это семья, которая ест благодаря своему труду. Каждый — это звено огромной цепи. А ваша технология… она разрывает эту цепь. Она делает ненужными пахарей, сеятелей, жнецов. Она превращает крестьян в… — он поискал слово, — в собирателей кореньев. Как в каменном веке.

Иван Павлович хотел возразить, но гость жестом остановил его.

— Выслушайте до конца.

Он достал папиросу, но, вспомнив, что в палате нельзя курить, сунул её обратно в портсигар.

— Я не против науки, — сказал он мягче. — Я не против прогресса. Но я за то, чтобы прогресс не убивал то, что уже есть. Пока есть миллионы людей, которые привыкли работать на земле, мы не можем предложить им технологию, которая делает их труд ненужным. Это не спасение. Это революция внутри революции.

Он помолчал, давая Петрову переварить сказанное.

Иван Павлович почувствовал, как слабость разливается по телу. Он приподнялся на локте, игнорируя головокружение, и посмотрел на Коробейникова с вызовом. Тот вновь не дал ему сказать, опередив:

— Понимаете, Иван Павлович, у меня есть одна мысль, которая не даёт мне покоя. Я всё думал: почему люди так часто хотят скачка? Резкого, быстрого, немедленного. Почему им кажется, что прогресс — это всегда взрыв, всегда революция? Но это не так.

Он помолчал, глядя куда-то в стену, будто видел там нечто важное.

— Прогресс, Иван Павлович, — это эволюция. Медленная, постепенная, осторожная. Это когда каждый шаг проверен, каждый поворот обдуман. Это когда ты не бежишь, а идёшь, ощупывая дорогу ногой. Потому что если побежишь — упадёшь. И ушибешься. Или разобьёшься насмерть.

Он перевёл взгляд на Петрова.

— Вот вы предлагаете свою технологию. Удивительную, я не спорю. Блестящую. Но вы предлагаете её сразу, целиком, всей стране. Сейчас, когда люди едва научились читать. Когда большинство крестьян живут в избах без электричества. Когда они только-только привыкли к новой власти, к новым порядкам. И вы хотите дать им… — он развёл руками, — Вот эту вот химию, которая для них как магия?

Он покачал головой, и на его лице появилось выражение грустной, почти отеческой снисходительности.

— Вы