Храм - Клод Опусов Старший

Царь поклонился и вышел к старейшинам. Последний ответ сгиба в нашей связке записан рукой отца в год голода, и это тоже было одно слово — Гаваон; между ним и этим без малого тридцать лет. Спросил его царь — когда достроил свой дом. Мы так и не спросили.

Накануне из Гаваона принесли старый Шатёр свидетельства — тот, при котором до своей последней зимы служил дед. Несли его полдня по гаваонской дороге, как велено в книге странствий: покровы и полотнища — сыны Гирсона, брусья, столбы и подножия — сыны Мерари, святые сосуды под покровами — сыны Каафа. В навершиях столбов, под золотом, лежит серебро синайского счёта, выкуп за каждую душу; теперь оно пришло на холм, где кончился мор от счёта без выкупа. Отдельно старый каафит нёс свёрток в коже, трижды перетянутый ремнём. Этот свёрток я видел у деда в Гаваоне и знал, что в нём.

Когда рассвело, отец вышел из шатра первым — в облачении, с наперсником на груди, лицом вперёд: Хранитель смотрит туда, куда несут, так он записал когда-то о деде. За ним вынесли Ковчег. Несли его в этот раз не левиты, а священники: левитам дома Каафа в Святое входить нельзя, а Ковчегу предстояло за завесу. Восемь человек, по четыре на шест, и одним из восьми был Азария, мой сын. Ему было двадцать восемь лет; при дворе его с пяти лет пишут сыном Садока.

Перед Ковчегом шли царь и весь Израиль, и по всей дороге резали овец и волов. Писцы записали: без числа. Я начал было считать и бросил у второй сотни — у нас велено считать то, что можно сосчитать. Князья колен шли, как ходят люди, которые редко ходят пешком: на седловине половина из них дышала ртом. Шаги я сосчитал. От порога шатра до порога Дома — шестьсот с небольшим: вверх по хребту, мимо нового царского дома, через седловину. Отец когда-то счёл это расстояние со стены, я — ногами. Бегом я беру его за сорок вдохов. Ковчег шёл до полудня.

Шли тихо. Было слышно, как ходят шесты в кольцах и как дышат под ними восемь человек. Отец шёл ровно, будто нёс полную чашу; отдыхал он только там, где останавливались резать, и ни разу не обернулся. Я обернулся один раз, у первого поворота. Полог шатра был поднят на шестах, и внутрь впервые за пятьдесят пять лет светило утреннее солнце; на циновке, где стоял Ковчег, лежал квадрат светлее остального, с четырьмя вмятинами по углам. С кровель города Давида мальчишки кричали, что несут: один — золото, другой — венец, третий — самого Господа. Не угадал ни один.

В Ковчеге нет ничего, кроме двух каменных плит, которые Моисей положил в него у Хорива, — плит договора, заключённого с сынами Израиля, когда они выходили из Египта. Ковчега не открывали ни при мне, ни при отце. Я знаю это по книгам Господина Командования и со слов отца, а отец — со слов деда. В книге, продиктованной у Иордана, сказано короче: в Ковчеге не бог, а два камня, которые вытесал старик.

Во дворе Дома сыны Мерари складывали брусья Шатра, а свёрток в коже развернули царские люди. Внутри был медный змей — тот, которого Моисей за одну ночь выгнул и вычеканил у горна Елеазара, когда в стане умирали от змей. Царские мастера посмотрели на медь, поставили змея на новый шест у медного моря и рассудили, что медь к меди. Змей — знак Энки. Медное море на двенадцати волах — Абзу в доме бога, а Абзу — воды Энки; знак встал у своих вод. В книге странствий Господин Командования записал: когда-нибудь ему станут кадить. Пока не кадят. Отец прошёл мимо змея и ничего не сказал. Я тоже.

В Дом Ковчег внесли между медными столпами, Иахумом и Ваазом, через притвор и мимо золотых светильников Святого. Отец вошёл первым и показал место. Я дошёл до дверей Святого святых и дальше не пошёл; что было за ними, знаю от Азарии. Там темно: окон нет, светильника нет, и золото крыльев видно только в свете, что входит из Святого. Ковчег поставили под крылья херувимов Соломона — каждый в десять локтей, крыло к крылу, от стены до стены, — туда, где сходятся их внутренние крылья. Когда опускали, шест под ладонью Азарии мелко задрожал, как дрожит столб двора, когда облако стоит низко. Потом в проёме, за открытыми дверями из можжевельника, повесили завесу старого Шатра — ту, что выткал у горы Елиав из Дана. Над Ковчегом в тот день встали три пары крыльев. О третьей — ниже.

Шестов из колец не вынимают: так велено с пустыни. Под крыльями они оказались длиннее, чем глубина места, и концы их подошли к самой завесе. Из Святого видно, как завеса ложится на них, будто полотно на два кулака. Из притвора их не видно.

Священники вышли из Святого; отец вышел последним. У дверей Дома он остановился, снял с себя облачение, вещь за вещью, в том порядке, в каком надевают, и надел его на Азарию. Колокольчики на подоле звякнули, когда подир переходил из рук в руки: пост слушает звон подола. Шнуры наперсника на спине отец затянул сам — как затягивал ему дед у дверей шатра, а деду прадед Амария, почти слепой, на ощупь. Руки у отца были твёрдые. Какие были у Азарии, пусть напишет он сам. Сказал отец Азарии то же, что дед когда-то сказал ему: Ковчег стоит там, где его теперь будут искать, и Хранителю место у Ковчега. Потом взял у левита посох деда, принесённый им когда-то из Гаваона, и оперся на него.

Я стоял на шаг позади и держал на руках Иоанана, сына Азарии; ему было три года, и смотрел он не на прадеда и не на отца, а на столпы. Шнуры могли затягивать на мне. Двадцать три года назад отец спросил меня на одно слово — примешь? — и я ответил одним.

Отец не успел отойти от дверей, как Дом наполнило облако. Оно не спустилось сверху, а встало изнутри — из Святого, из окон под кровлей, из-под двери, — белое и тёплое, как пар над котлом, только без запаха. Воздух у дверей стал сухим и колючим. По меди притвора побежали искры, полые столпы загудели — не так, как гудят на ветру, а ровно, одним голосом с гулом сверху, — и вода в медном море