Храм - Клод Опусов Старший
Писцы записали: слава Господня наполнила Дом. Слава — сияние колесницы; так Господин Командования записал о первом дне Шатра у горы, когда Моисей дошёл до жертвенника, а войти не смог. В этот раз не смог никто.
Над кровлей Дома, низко, стояло облако; в Доме был только его край. С моря через холм шёл ветер, а облако стояло, и в нём ровно гудело, как гудит жернов за стеной, — так записал Елеазар, — только этот жернов не сбивается. Об облаке над Шатром в Силоме последнее в нашей связке — три слова Финееса: «Весной облако ушло». Дальше в связках пишут только, что его нет. Птицы над холмом не летали до вечера. Двор лёг лицом на камень, легли склоны и кровли. Царь стоял лицом к Дому и смотрел вверх. Кроме царя, на ногах остались тирские мастера у стены двора: они глядели наверх, как глядят на то, что видели прежде. Кладу, как видел.
Моисей с высоты колесницы, глядя на землю, над одним холмом спросил: там? Господин Командования не ответил. У Иордана он сказал Елеазару: вы узнаете это место по тому, что над ним встанет.
Встало.
Годится холм, над которым может стоять колесница и под которым камень выдержит её вес, — записано там же. Под этой — камень, которого никто не клал. Вот и третья пара крыльев: когда-то я стоял под Соломоновыми херувимами и думал о ней. Прежде кованых, записал Овид в Ефрафе, были другие крылья — у колесницы. В тот день над Ковчегом встали все три: кованые херувимы Веселеила на крышке, херувимы Соломона над ними и колесница над холмом.
Ночью вместо облака над холмом стоял огонь — низкий, большой, с тем же гулом: так над Шатром в пустыне сорок лет стояло днём облако, ночью огонь. Город в ту ночь не спал, и собаки молчали. Мы с отцом поднялись на стену над шатром. На отце не было наперсника — впервые за пятьдесят пять лет, — и без него он казался ниже. Над холмом, высоко над огнём колесницы, стоял огонь поста, маленький и ровный, как всегда; над Вефилем — второй. Отец долго смотрел на огонь колесницы. Ни он, ни дед, ни прадед такого не видели; видел Финеес — и записал, когда перестал видеть. Колесница — не пост, сказал отец: пост годами стоит молча на своём месте, а эта гудит. Считай посты. Я сосчитал от края до края и дважды. Два.
Утром священники вошли в Святое к светильникам: за ночь поле легло по завесе — по той самой, по которой легло в первую ночь Шатра у горы. В Святое входить можно, за завесу — нет.
С того дня Сионом зовут и холм Дома. Писец прибавил «это Сион», чтобы не спутали, а через месяц на торгу у ворот уже говорили «пойдём на Сион» и показывали наверх, на Дом. Имя пошло за Ковчегом, как ходит за ним всё. Бегуну теперь надо переспрашивать, на который Сион бежать.
На другой день мы перенесли лари. Нам отдали третий ярус покоев, самый широкий, у Святого святых; левиты вносили лари по витой лестнице, боком, на ремнях. Туда легли книги Господина Командования, список табличек Энки, таблички дома Фарры из Ура, связки Хранителей и таблички Овида; в ларе — венец и запястье Саула, глиняный завет Ионафана и слова Давида, которые прислал царь. Свиток Азария положил там же, в ларь у самой стены Святого святых, как он лежал у покровов в шатре: кожа о праве царя внизу, свиток на ней. По ту сторону стены — Ковчег под крыльями. Шатёр на Сионе, поставленный Давидом, сняли, когда кончился праздник. Пятьдесят пять лет он стоял над обрывом к Енрогелю; на его месте осталась земля, утоптанная до камня, и ямы от кедровых кольев. По этой земле я бегал мальчишкой.
Эту табличку я начал у шатра, а кончаю в покое третьего яруса. Стена слева от меня — стена Святого святых. От связки до Ковчега — одна стена.
Табличка десятая. Небо небес
Что царь говорил у жертвенника в тот первый день, я записывал на воске, стоя у края двора, а вечером переносил на глину. Записал не всё и не по порядку. Царь говорил долго — голос у него отцовский, его слышно через двор, — а воска у меня было на сорок строк, и писал я то, что касается нас, в том порядке, в каком оно ложилось на воск. Сначала царь повернулся к собранию и благословил его. Потом стал перед жертвенником, лицом к Дому, и развёл руки к небу; под конец он стоял на коленях, а руки всё так же держал поднятыми, и рукава сползли у него до локтей. Над холмом стояло облако, гул из него шёл ровно, и люди во дворе смотрели то на царя, то вверх.
Первым на воск легло не первое. Неужели Бог и вправду будет жить на земле с людьми, спросил царь — будто не Господа, а самого себя. Небо и небо небес не вмещают Тебя; что же этот Дом, который я построил. В книгах Господина Командования небо небес — дорога Нибиру, и она за Ану; Господину по жребию досталось командование на Ки. Царь этих книг не открывал, а сказал то же. Вместить Дом может только то, что внесли в него в тот день, — две плиты. Над ним есть где стать колеснице; большего от Дома не просили.
Раньше, в начале, царь говорил об отце. С того дня, как Господь вывел народ из Египта, Он не избирал города ни в одном скипетре Израиля, чтобы построить дом, где будет Его имя, — и избрал Иерусалим, и избрал Давида. «Избрал» — тут царь прав больше, чем знает сам. Место для Имени избирает не тот, кто приносит, а тот, кто садится; об этом я писал, когда писал о высотах. Давид купил гумно, Соломон построил Дом. А выбирали холм не они.
Просил царь и за чужого — за того, кто не из народа, но придёт из дальней земли ради