Храм - Клод Опусов Старший
Дальше царь перечислял беды, как у ворот перечисляют тяжбы: человек согрешит против ближнего и придёт клясться к жертвеннику; народ побьёт враг; заключится небо, и не будет дождя; придут голод, мор, ржа, саранча. На всякую беду он просил одного: пусть молятся в сторону этого Дома, а Ты услышь с неба и прости. Возле слов о дожде я сделал на воске зарубку. Дожди водит Адад, Господин Бурь: так у нас записано с горы.
Пусть очи Твои будут открыты на этот Дом днём и ночью, просил царь. Днём и ночью — это о постах: огонь поста не спит.
Последней бедой царь назвал плен. Согрешат — нет человека, который не согрешит, — и враги уведут их в свою землю, дальнюю или близкую; там они опомнятся и станут молиться в сторону своей земли, города, который Ты избрал, и Дома, который я построил. Пусть их услышат и там, и пусть те, кто их увёл, сжалятся над ними. Просил и об этом. Зачем — не знаю. Плена в дальнюю землю в этом царстве не помнит никто, а царь говорил о нём так, будто знал дорогу.
Под конец он встал с колен и благословил собрание ещё раз, громко: из всех добрых слов, что Господь сказал рукой Моисея, не пало на землю ни одно. Слова Моисея лежат у нас, в свитке на коже; за свитком царь не присылал ни разу. Последним он сказал, чтобы все народы земли знали: Господь — Бог, и другого нет. В книге, продиктованной у Иордана, сказано по-другому: богами люди зовут всех нас, Ануннаков, — и сыновей, и сыновей брата, и хозяев гор. Царь этой строки не читал.
Когда он кончил, запели левиты. Солнце, пели они, Господь явил на небе, всем на виду, а Сам сказал, что будет жить во мгле; и велел: построй Мне дом, видный дом, — жить в новом. Так пели левиты дома Каафа, у которых на плечах мозоли от шестов. Носить Ковчег больше некуда; им остались песни. Откуда у них эти слова, они не сказали; говорят — от отцов. Солнце водит Шамаш, его видно всем. Тот, о Ком пели, был в облаке, и облако стояло над нами.
Потом резали. Двадцать две тысячи волов и сто двадцать тысяч овец — так записали писцы, и я их не проверял. Жертвенника на скале, хоть его и подняли, не хватало, а медный жертвенник, что стоит перед Господом, оказался мал и всего не принимал, и в тот же день царь освятил середину двора перед Домом; там, прямо на камне, жгли всесожжения, хлебные приношения и тук мирных жертв. Дым над двором стоял семь дней, и сквозь дым было видно облако. Воду для двора левиты носили от Гиона, вверх, все семь дней; один из них сказал мне потом, что считал ходки до третьего дня, а потом бросил. Я его не корил. Тёзка мой из Неффалима, царский зять, пригнал на праздник своих волов, и в эти дни мы с ним ели одно и то же мясо — впервые. Азария все семь дней не отходил от дверей Дома. Отец сидел на ступенях притвора, с посохом деда на коленях, и смотрел вверх.
Праздник шёл семь дней. Собрание пришло от входа в Емаф до реки Египетской — от межи до межи: на севере межа идёт у Кедровых гор, и под ней Место Приземления; на юге — по сухому руслу, за которым удел Энки. Так провёл её Моисей по плану поста. Все семь дней над холмом стояла колесница, днём облако, ночью огонь, и гул не смолкал. Мой счёт в эти дни был — ночи: семь ночей я поднимался на стену и смотрел на огонь.
На седьмую ночь я смотрел и на царские двери под стеной. К ним не подходил никто. Под утро я уснул, сидя у зубца стены. Когда открыл глаза, уже светало, и над холмом не было видно ничего — ни огня, ни облака. Как это вышло, я не видел: проспал. Пишу против себя. С рассветом я сбегал к царскому порогу. Роса лежала ровно, от косяка до косяка.
Утром царь пришёл к дверям Дома, позвал отца и Азарию и сказал, что ночью Господь явился ему во второй раз — так же, как в Гаваоне. Он повторил услышанное, чтобы легло у Ковчега, как легли слова его отца; записывал я. Говорил царь негромко, не так, как у жертвенника, и смотрел мимо нас. Слова были те же, что в молитве, только сказанные с другой стороны: услышал, освятил, и очи Мои и сердце будут там во все дни. Потом — условие, как в договоре. Будешь ходить, как ходил отец, — престол устоит. Отвернётесь вы и сыновья ваши к иным богам — сорву Израиль с земли, а Дом этот высокий отвергну от лица Моего, и всякий, кто пройдёт мимо, ужаснётся и засвистит. Слово «высокий» царь повторил дважды, будто пробовал на вес, и, говоря, поднимал глаза к небу над Домом. Небо было чистое. Гаваон у писцов — высочайшая; над высотами не встаёт ничего, кроме дыма.
В Гаваоне у входа в царский шатёр стоял человек в сером; дед видел его с порога Шатра, а утром на росе был след. В эту ночь к царским дверям не подходил никто — пока я не спал; а роса до утра не помнила ничьих шагов. Царь говорит — явился; у дверей не было никого; ночью — явление, утром над холмом ничего. Связывать не берусь.
Это было утро восьмого дня. В тот же день царь отпустил народ, и люди разошлись по шатрам, благословляя царя, весёлые: обещанное Давиду сбылось у них на глазах. К вечеру со стены было видно, как все дороги от города до самых гребней курятся пылью: собрание уходило на четыре стороны. Азария вошёл в Святое к светильникам и подошёл к завесе. За завесой стояла мгла: свет светильников не проходил за её край, от неё тянуло теплом, и волоски на руках у него поднялись, как в первый день.