Мюнхенский узел. Книга 1 - Тим Волков
Иван Палыч вспомнил бледное лицо в щели, пальто и шляпу в руке. Надо было тогда не отходить, а стучать.
На столе лежал конверт. Он узнал почерк раньше, чем прочёл надпись: «Ивану Павловичу. Лично».
Внутри был листок, исписанный торопливо, карандашом.
«Иван Павлович. Хотел сказать Вам утром, когда Вы вернулись, но у Вас сидел Штольц, а потом Вы вышли в коридор не один. Ночью, пока Вы гуляли, он подошёл к гостинице. Он назначил встречу сегодня, в семь, у Изарских ворот, там же, где Вы поймали его в понедельник. Я должен прийти один, иначе он идёт к Лобанову и всё расскажет. У него есть бумаги из Кронштадта. И ещё снимки. Посмотрите сами. Простите, что не открыл всего раньше. Если не вернусь до утра, не ищите. Р.»
Он перевернул конверт. На ладонь выскользнула фотография.
Глянцевая, чёткая. Улица, пивная с низкой аркой и железной дверью. Иван Палыч в тёмном пиджаке стоит перед ней спиной к объективу, чуть наклонившись, словно прислушивается. Часы на фонаре показывали без десяти семь. В витрине аптеки напротив, на самом краешке кадра, отражался человек с треногой. Соломенная шляпа.
Он держал фотографию и чувствовал, как холодеют пальцы.
Под первым снимком лежал второй. Тоньше, потёртый по краям, с жёлтой каймой от старого фиксажа. Перрон, круглые часы, киоск с газетами. Виндавский вокзал. На переднем плане человек с чемоданом, ещё не оглянувшийся. Он сам.
На обороте, карандашом, одно слово: «Москва».
Иван Палыч подошёл к окну. Внизу, во дворе, дворник мёл брусчатку, и метла шуршала ровно, как часы. На церкви за крышами пробило два.
До семи оставалось пять часов.
Глава 6
Лобанов закончил телеграмму и уехал в торгпредство с папками договоров, пообещав вернуться к шести. Иван Палыч дождался, когда за ним закроется дверь, и поманил Захара к себе в номер.
— Закрой. Сядь. Разговор есть.
Он разложил на столе обе фотографии и положил рядом записку, прикрыв ладонью нижнюю половину, где стояла подпись. Захар прочёл первые строки, поднял глаза и ничего не спросил.
— Конверт у фонтана в Берлине, — сказал Иван Палыч, — был не просто так. Больше я пока сказать не могу, это не моя тайна. Рейнхольд сегодня утром ушёл из гостиницы, чемодан оставил, шкаф пуст. В семь вечера у него встреча у Изарских ворот. Один он идти не должен.
— Вы поедете?
— Поеду. Но до семи у нас пять часов. Посмотри на снимки внимательно. Ты зорче меня. Может, что-то приметишь, или мысли какие появятся.
Захар взял первую фотографию, повернул к окну и сощурился. Потом перевернул.
— Вот тут, внизу, у самого края. Сухая печать, тиснение. — Он поднёс карточку к свету. — «Atelier Lindner, Schwabing, Leopoldstraße». Это настоящий адрес, здесь такие ставят на каждый отпечаток.
Второй снимок он разглядывал дольше.
— А это печатали в Москве. На обороте штамп: «Фото Б. Кагана. Арбат». Бумага дешёвая, химию плохо промыли, видите, по краям жёлтое. Торопились. — Он помолчал. — Иван Палыч, а как эта карточка оказалась в Мюнхене раньше нас?
Об этом Иван Палыч уже думал. Поезд из Москвы шёл через Ригу, Берлин, пересадки, ожидание. Фотография могла прийти быстрее только одним путём: кто-то ехал впереди них или в том же вагоне.
Он вспомнил соломенную шляпу, мелькнувшую у киоска на Виндавском вокзале. Тогда он решил, что ошибся.
— Значит, нам нужен Линднер, — сказал он. — Первый снимок сделан в понедельник, а печатали вчера или сегодня. У фотографа остались негативы и записи.
— А Рейнхольд?
— Рейнхольд подождёт до семи. Одевайся.
* * *
Ателье помещалось на третьем этаже доходного дома на Леопольдштрассе, над табачной лавкой. На лестнице пахло гипосульфитом и жареным луком. На двери висела эмалевая табличка с готической надписью «Lindner. Porträts. Reproduktionen». Захар позвонил дважды. Минуту спустя дверь отворилась, и на пороге возник старик в бархатной куртке с лупой, поднятой на лоб, как у часовщика.
— Was?
Он говорил громко и смотрел не на гостей, а куда-то в сторону их плеч. На левой руке у него была чёрная перчатка, правая оставалась голой, с коричневыми от реактивов пальцами.
Захар представил их коротко: приезжий врач из России и его переводчик, у них есть вопрос к мастеру по поводу одного отпечатка. Старик пожевал губами и посторонился.
В комнате было светло от окна во всю стену. На подвесных верёвках сушились глянцевые листы, на столе лежали стопки картонных рамок для портретов, а у стены стояла камера на деревянной треноге. Иван Палыч положил на стол первую фотографию.
Линднер взял её, опустил лупу на глаз и сразу кивнул.
— Мой отпечаток, — сказал он, и Захар перевёл. — Печатал вчера. Хорошая плёнка, тонкая. Фотографировал не я.
— Кто?
— Заказчик. Приносит плёнки, я проявляю и печатаю. Он приходил трижды за неделю. Платит наличными, имени не называет, а я не спрашиваю. Мне платят за бумагу и время.
— Он в соломенной шляпе был? — спросил Иван Палыч.
Захар перевёл. Линднер впервые посмотрел прямо на них.
— Шляпа. Да. Летом они все в шляпах.
— Что он заказывал?
— Серии. — Старик достал из ящика пухлый конверт и высыпал на стол десяток контрольных отпечатков, маленьких, на тонкой бумаге. — Дверь пивной. Люди, входящие и выходящие, понедельник, с шести до восьми. — Он ткнул пальцем в несколько карточек. — Вот этот господин, видите, в тёмном пиджаке, спиной. Это ваш друг. Вот двое мужчин, один в плаще. А вот на другой плёнке дама с мальчиком у подъезда на Максимилианштрассе. Опять не я снимал.
Иван Палыч наклонился. Лиц на контрольных отпечатках почти не было видно: спины, шляпы, плечи. Но серого пиджака среди них он не нашёл.
— Зачем ему это? — спросил он.
Линднер пожал плечами и принялся долго отвечать, размахивая голой рукой. Захар слушал, хмурясь.
— Он говорит, это называется торговлей портретами. Одни собирают марки, другие бабочек, а этот человек собирает лица. И продаёт тому, кто заплатит больше. Мастер уверен, что так было всегда. Раньше за портреты платили министры, а теперь платят те, кому нужно знать, кто с кем ходит. Он этому давно не удивляется.
— А московский снимок? — Иван Палыч положил на стол вторую карточку.
Линднер взглянул и отодвинул её двумя пальцами,