Мюнхенский узел. Книга 1 - Тим Волков
— Настаиваю, — сказал Иван Палыч.
Штольц улыбнулся, кивнул.
В бараке было две комнаты. В первой стояли столы, чертёжная доска и железная печка. Над печкой висела вешалка с рабочими куртками. Иван Палыч скользнул по ним взглядом и остановился на крайнем крючке.
Там висела серая мягкая шляпа. Поля чуть смяты впереди и слева, лента потемнела от пота. Точно такая была вчера в Штернекере на человеке, который передавал вору толстый конверт.
— Чья шляпа? — спросил он как бы между делом.
— Бухгалтера, — быстро ответил Штольц. — Он нездоров. То есть он в отпуске, да. Вернётся в июле.
— Какой неожиданный отпуск посреди строительства.
— У нас всё по расписанию, господин Петров. — Штольц уже раскладывал бумаги на столе. — Прошу.
Иван Палыч сел, взял верхний лист и сделал вид, что читает. Строчки были ровные, цифры красивые. Думал он о другом. У шляпы стояла пепельница, а в пепельнице лежали два окурка с жёлтыми мундштуками. Такие же окурки он видел вчера на подоконнике в проходе за железной дверью пивной.
— Всё в порядке? — осторожно спросил Лобанов.
— Пока не знаю, — честно ответил Иван Палыч.
Перевернул страницу. За спиной Рейнхольд переводил что-то Штольцу тихим, ровным голосом и ни разу не посмотрел в его сторону.
* * *
Захар пришёл в среду около полудня, когда Лобанов с Рейнхольдом уехали в торговую палату. Иван Палыч остался в номере разбирать вчерашние бумаги. Студенческие брюки у Захара были заляпаны глиной до колен.
— Ты где пропадал?
— У Фрица за городом. Помогал его отцу чинить забор, — Захар оглянулся на дверь и сел на край кровати. — Иван Палыч, там что-то нечисто.
Рассказывал он сбивчиво, но по порядку. Отец Фрица состоит в «Эйнвонервер», в гражданском ополчении. Их распускают до тридцатого июня, и оружие велено сдать. Этого требует Антанта, и Берлин уступил. Отец сказал Фрицу при гостях: «Сдадут то, что не жалко». Остальное по ночам вывозят из казармы на пустыре за площадкой и прячут по хуторам.
— Это я бы пропустил мимо ушей, — сказал Захар. — Но вчера вечером, в девятом часу, я шёл от трамвая мимо этой казармы. Во дворе стояли три грузовика с белой надписью на дверцах. «Штассенбург и компания». Фонари потушены, а надпись видно.
Иван Палыч положил бумагу.
— Ты что-нибудь трогал? Кому-нибудь говорил?
— Фрицу сказал, что любопытно. Больше никому.
— Больше не любопытствуй.
— Я с вами пойду.
— Нет. — Иван Палыч сказал это ровно и без нажима, как говорят «дышите» на осмотре. — Если я не вернусь к утру, ты пойдёшь к Лобанову и расскажешь ему всё. Кроме конверта у фонтана: про это молчишь, пока я сам не решу. Понял?
Захар помолчал, глядя в пол.
— Вы всегда так делаете, — сказал он наконец. — Берёте самое опасное себе.
— Я старше и дольше живу на свете. Иди обедай.
* * *
В одиннадцатом часу Иван Палыч вышел из гостиницы чёрным ходом. Ночной портье на кухне читал газету и даже не поднял головы. На нём были тёмный пиджак и Захарова кепка. В кармане лежал электрический фонарик, который он купил утром в скобяной лавке на Бриннерштрассе.
Трамвай довёз его до конечной, и дальше он пошёл пешком. Ночи в июне короткие, но к одиннадцати стемнело всё же достаточно. Он обошёл площадку стороной, через огороды, где в рядах капусты торчали жерди для фасоли, а за ними тянулись длинные низкие сараи заброшенного кирпичного завода. От сараев пахло сырой глиной и мышами.
Казарма стояла на пустыре, двухэтажная, с узкими окнами. Во дворе, у ворот, горел один фонарь. Иван Палыч лёг на живот за грудой битого кирпича и стал смотреть.
Три грузовика стояли с потушенными фарами, борта опущены. Люди в штатском, но с военной выправкой, носили из подвала длинные узкие ящики, по двое на каждый. Работали молча. Только старший в кожаной куртке время от времени бросал вполголоса: «Schneller, vor Mitternacht». Иван Палыч считал: четырнадцать ящиков, пятнадцать, шестнадцать.
В стороне от погрузки, у стены, стоял человек в серой шляпе. Сутулый, руки в карманах. Он чиркнул спичкой, и в свете её блеснул жёлтый мундштук. Лица Иван Палыч не разглядел: поля были надвинуты низко.
Один из ящиков, видимо, был плохо заколочен. Когда его поднимали на борт, угол соскользнул, крышка отскочила, и в свет фонаря выглянули промасленные приклады. Кто-то выругался шёпотом.
Иван Палыч лежал неподвижно и думал о том, что читал о таких подвалах в учебниках истории. Здесь, на этом пустыре, всё это выглядело совсем иначе. Не заговор из книги, а ночная работа усталых людей, которым платят за каждый ящик. Из таких ящиков потом вырастут отряды, потом колонны. Фирма, чьё имя на дверцах, строит его завод.
Он начал медленно отползать назад, и тут под рукой хрустнуло стекло. Бутылка, брошенная кем-то в кирпичах.
— Wer da?
Фонарь на воротах качнулся. Кто-то побежал через двор.
Иван Палыч вскочил и побежал. Сзади щёлкнул выстрел, и пуля дёрнула рукав пиджака, словно кто-то схватил за рукав. Он перемахнул через изгородь огорода, зацепился ногой за шланг для полива, упал, перекатился и снова бросился между грядками. Позади топали сапоги, прыгал по земле луч электрического фонаря.
Сараи. Он нырнул в узкий проход между двумя стенами, пробежал вдоль них, забрался под настил для сушки кирпича и замер. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно. Над головой по доскам прошли чьи-то ноги. Остановились. Сапог скрипнул почти у лица.
— Er ist hier irgendwo, — сказал хриплый голос. — Он где-то здесь.
Ему ответили издали. Шаги ушли дальше.
Иван Палыч выждал минуту и вылез с другой стороны. Впереди был канал с водой и камышом. Он собрался уже спуститься туда, как со стороны казармы затарахтел мотоцикл. Фара вспыхнула, и белый луч пошёл по полю. Иван Палыч скатился в канал. Вода оказалась по грудь, холодная, с тиной. Он присел, оставив над водой только лицо.
Луч прошёл над камышом, вернулся и остановился. Мотор заглох. Кто-то слез с седла и пошёл вдоль берега. Остановился в десяти шагах. Чиркнул спичкой.
— Er kann nicht weit sein, — сказал он негромко, как будто сам себе. — Недалеко уйти он не мог.
Иван Палыч не двигался. Вода стекала по лицу, и он считал про себя до ста, потом ещё