Зона категории «90» - Дмитрий Штиль
Я молча наполнил наши рюмки до краев.
— За то, чтобы всегда оставаться человеком, — коротко произнес я, поднимая стекло.
— Давай.
Питер чокнулся со мной. Он резко выдохнул воздух в сторону — характерным, рубленым движением, чтобы не обжечь гортань спиртовыми парами. Опрокинул водку в рот. А затем сделал то, что окончательно расставило всё по местам.
Он не потянулся к вилке с маринованным грибом или куску селедки. Его рука на автомате, повинуясь глубочайшему, вбитому в подкорку генетическому коду, взяла с тарелки кусок черного бородинского хлеба. Романчук уткнулся в него носом, глубоко, с закрытыми глазами вдыхая густой, кисловатый запах дрожжей и ржаной муки, и только после этого откусил половину.
Череп мысленно поставил жирную галочку. Это память поколений. Это послевоенное детство в лагерях для перемещенных лиц, где запах настоящего черного хлеба был запахом жизни. Передо мной сидел не американец. Передо мной сидел наш человек, надевший чужую форму и давший присягу чужому флагу. И это делало его опаснее в десять раз.
В этот момент в другом конце зала, у самых колонок, грохнул смех и звон разбитого стекла.
Я повернул голову. За сдвинутыми столами гуляла шумная компания. В центре, вальяжно откинувшись на спинку стула и обнимая за талию какую-то ярко накрашенную девицу, сидел Дмитрий. Мой сталкер. На нем была все та же выцветшая песчаная «мабута», грудь распахнута, на столе перед ним батарея бутылок и небрежно брошенная пачка крупных купюр. Он играл свою роль загулявшего солдата удачи идеально.
Питер тоже перевел взгляд на шумный стол. Его брови слегка сошлись на переносице.
— Местный колорит? — усмехнулся он, кивая в сторону Дмитрия. — Бандиты?
Я как бы невзначай усмехнулся, подливая нам еще по чуть-чуть. Пришло время вкидывать наживку.
— Хуже. Местная головная боль. Сталкеры. Стругацких читал? «Пикник на обочине»?
— Слышал, — Питер чуть подобрался, хотя его поза оставалась расслабленной.
— Вот эти идиоты начитались, — я пренебрежительно махнул рукой в сторону Дмитрия. — Лезут в закрытые зоны, за периметр. Туда, куда их не просят. У нас тут хватает промышленных могильников, старых полигонов, отвалов. Ищут какой-то радиоактивный хлам, фонящие куски металла, оплавленную породу. Думают, что это артефакты. Тащат всё это дерьмо в город, продают подпольным коллекционерам за бешеные деньги. Романтика, мать их.
Я отпил из стакана с минералкой и краем глаза посмотрел на американца.
Питер Романчук сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на стол Дмитрия. На его лице всё еще блуждала пьяная, сентиментальная улыбка, но глаза… Глаза протрезвели мгновенно. В них исчезла влага ностальгии. Это был взгляд хищника, который увидел брешь в заборе. На долю секунды зрачки американца сузились, словно диафрагма объектива, намертво фиксируя лицо Димы, его одежду и тех, кто с ним сидит.
Клюнул. Заглотил по самые жабры. Он искал неформальный выход на зону аварии — и я ему его дал.
— Дикий край, — Питер отвернулся от чужого стола и поднял свою рюмку, снова натягивая маску захмелевшего собеседника. — Давайте выпьем, Виктор. За порядок.
Из ресторана мы вышли далеко за полночь. Уральский дождь сменился колючим, мелким снегом. Такси — дребезжащая «Волга» с шашечками — довезло нас до главных ворот санатория.
Мы молча прошли через вахту и поднялись на третий этаж, к номеру Питера.
— Зайдешь? — Романчук остановился у своей двери, позвякивая ключами.
В его голосе не было и следа ресторанной меланхолии.
— У меня есть бутылка отличного бурбона. Настоящего, из Кентукки. Проведем сравнительный анализ с вашей водкой.
В голове мгновенно всплыл ледяной голос Батурина: «Никакой самодеятельности! Шаг влево — расстрел». И жесткие инструкции полковника Зуева из Москвы. Моя задача на сегодня была выполнена — наживка вброшена, контакт установлен. Дальше нужно было уходить.
Но мой внутренний Череп, въевшийся в кровь оперативный инстинкт, требовал обратного. Отказываться сейчас — значит разрушить ту хрупкую, пьяную связь, которую мы выстроили в ресторане. Разведка не работает по графику с девяти до шести.
— Сравнительный анализ — дело научное, — я усмехнулся. — Наливай.
Мы зашли в номер. Обычный люкс советского санатория. Никаких следов секретной аппаратуры на виду, вещи аккуратно сложены.
Питер подошел к тумбочке, даже не сняв куртку. Достал из своего знаменитого армейского рюкзака пузатую бутылку «Мейкерс Марк» и поставил на стол два гостиничных стакана.
— Закуски нормальной нет, — он развел руками. — Только фрукты, которые администрация заботливо оставляет на подносе.
Он взял крупное зеленое яблоко, пошарил в тумбочке и извлек небольшой складной нож. Раскрыл лезвие с негромким щелчком.
И тут Питер Романчук совершил действие, которое окончательно, железобетонно выдало его нутро. То, что невозможно симулировать.
Любой европеец или американец, чтобы разрезать яблоко или отрезать кусок колбасы, положит его на доску или тарелку, и будет резать лезвием от себя, упираясь в стол. Это базовый бытовой навык западного человека.
Питер не стал искать тарелку. Он зажал яблоко в ладони, поднес к нему нож и начал быстро, профессионально срезать дольки лезвием на себя, направляя острый клинок прямо к подушечке своего большого пальца. Срезал кусок — и ловким движением с ножа отправил его в рот.
Так резали сало и картошку в окопах. Так резали закуску мужики в гаражах и на заводах по всему Союзу. Это была крестьянская, окопная, чисто наша привычка — резать на весу, доверяя своему пальцу больше, чем разделочной доске.
Я молча смотрел на эту картину, принимая из его рук стакан с янтарной жидкостью.
Американец мог носить костюмы за тысячу долларов, мог цитировать Томаса Джефферсона и служить в элите Пентагона. Но внутри он навсегда остался нашим. Сложнейшим, умным, смертельно опасным врагом, с которым мы говорили на одном языке.
Утром с хмельной головой я ехал в горотдел КГБ. Сигнал я заметил, когда служебная «Волга» притормозила у железнодорожного переезда рядом с промзоной. На красном, облупленном металле пожарного щита, висевшего на глухой кирпичной стене трансформаторной будки, появился четкий, жирный крест, нарисованный белым мелом.
Мой внутренний оперативник мгновенно перешел в рабочий режим, отсекая сонливость и воспоминания о вчерашней водке. Это был экстренный канал связи. Система, старая как само ведомство, но работающая безотказно. Меловой крест означал