1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Перерыв закончился, и работа возобновилась. Солнце поднялось высоко, начав припекать, а от мокрой травы стал подниматься пар, от которого луг казался покрытым тонкой дымкой. Я ворошил сено, стараясь копировать движения баб, работавших рядом.

Постепенно у меня начало получаться, я нашёл нужный ритм, руки стали двигаться увереннее, без лишних усилий, и я довольно улыбнулся, при этом не переставая думать и анализировать текущую ситуацию.

Допустим, я приду в военкомат, естественно, не сейчас, а когда начнётся мобилизация и требования смягчатся, предположим, мне даже удастся пройти первичный отбор.

Что дальше?

А дальше ничего хорошего.

Меня определят рядовым в маршевую роту, где вручат трёхлинейку, выдадут обмундирование и отправят на фронт в составе пополнения, Мне придётся выполнять приказы тех самых молодых, необстрелянных лейтенантов, о которых говорил отец Петьки, а мои знания и опыт останутся невостребованными.

Это был тупик.

Мне необходима была командная должность, пусть даже самая низшая, позволяющая принимать тактические решения и управлять людьми.

В моей прежней жизни я командовал операциями с участием сотен людей, бронетехники, авиации, артиллерии, а здесь я готов был принять под командование хотя бы десяток человек с винтовками, при условии, что мне дадут возможность этими людьми командовать так, как я умею.

Только вот кто будет слушать шестнадцатилетнего подростка?

Правильно, никто.

Покос закончился к шести часам вечера. Солнце уже клонилось к западу, когда Кольцов махнул рукой, подавая сигнал к сбору. Луг остался позади, покрытый ровными рядами подсыхающего сена, которое потом предстояло сгрести в копны.

Я шёл с толпой измученных работников обратно к деревне, едва переставляя ноги. Спина горела огнём, ладони превратились в сплошную рану, прикрытую лопнувшими волдырями, но я дошёл, отработав весь день наравне со взрослыми.

Екатерина встретила меня на пороге, окинула быстрым взглядом с головы до ног. Увидела окровавленные ладони и поджала губы.

— Руки давай сюда.

Она усадила меня на лавку, принесла тазик с тёплой водой, в которую накрошила какой-то травы. Вода сразу окрасилась в коричневый цвет и запахла горьковато, по-аптечному. Когда я опустил руки в тазик, боль сначала усилилась до невыносимости, а затем начала медленно отступать.

— Подорожник с чистотелом, — пояснила Екатерина, — Коркой быстрее покроется, а то ведь завтра опять на покос.

Я кивнул, конечно, опять на покос, и послезавтра тоже, и так каждый день, пока не уберут всё сено.

Наташка крутилась рядом, заглядывая в тазик с любопытством и жалостью.

— Сильно больно, Лёша?

— Терпимо, — произнёс в ответ.

После ужина, который состоял из картофельной похлёбки с луком и куска хлеба, я вышел во двор. Солнце уже зашло за горизонт, но небо было ещё светлым. В воздухе стоял запах скошенной травы, где-то вдалеке заливисто и самозабвенно пел соловей, словно состязаясь с другим, отвечавшим ему из соседнего сада.

Я присел на ступеньку крыльца, достал из кармана тетрадку и огрызок карандаша. Писать было больно, каждое движение пальцев отзывалось жгучим жжением в ладонях, но я упрямо выводил буквы на чистой странице.

План действий на ближайшие дни вырисовывался постепенно. Во-первых — я должен продолжить изучение местности, найти тайники для припасов и наметить маршруты отхода в лес. Во-вторых — попытаться создать хотя бы минимальный запас продовольствия. Задача почти невыполнимая при нашей бедности, но попытаться стоило. В-третьих — в первый же день войны отправиться в военкомат.

Последний пункт был самым рискованным. Идти в Белый придётся пешком, это примерно тридцать километров по просёлочной дороге. Справку из сельсовета нужно будет как-то изменить, добавив себе хотя бы один год. В хаосе первых дней мобилизации проверять документы особенно тщательно не станут. Впрочем, тут как повезёт.

— Что пишешь? — послышалось за спиной, и я вздрогнул от неожиданности и обернулся.

На крыльце стоял Васька Столяров и с интересом заглядывал мне через плечо.

— Так, кое-какие заметки, — произнёс в ответ, быстро закрыв тетрадку, — Память тренирую, Кузьмич сказал полезно.

Васька плюхнулся рядом, и вытащив из кармана горсть сушёной рыбы, протянул мне.

— На, пожуй, вчера с батькой наловили, мамка насушила.

Рыба была солёной и жёсткой, но после дня работы на покосе показалась деликатесом. Мы сидели молча, жевали вяленых ельцов и смотрели, как над деревней сгущаются сумерки.

— Лёшка, — начал Васька после долгого молчания, — А ты правда ничего не помнишь? Ну, совсем ничего?

— Кое-что помню, обрывками, как во сне.

— А меня помнишь? — произнёс Столяров и по-детски шмыгнул носом, — Мы же с малолетства дружим. Я тебе в первом классе за то, что ты мою лягушку из банки выпустил, в нос заехал. Мария Павловна нас обоих в угол поставила.

Я покачал головой.

— Не помню, Вась, извини.

Он вздохнул и почесал рыжую макушку.

— Странно это всё, другой ты какой-то стал, совсем взрослый. Батька мой тоже говорит, мол, смотрит Лёшка Мишин теперь, как мужик, а не как пацан.

Я напрягся, если даже отец Васьки, заметил перемену, значит, маскировка моя была далека от совершенства.

— Это пройдёт, — произнёс я, стараясь говорить беззаботно, — Кузьмич обещал.

— Ага, пройдёт, — Васька явно не был убеждён, но спорить не стал, — Слушай, а давай завтра после покоса на речку сбегаем, искупаемся, рыбы половим? Я червей накопаю.

— Посмотрим, как силы будут.

— Да ладно тебе! Раньше ты первым на речку звал, каждый день купались, пока лёд не встанет.

Я молчал на мгновение.

Каждое слово Васьки было ещё одним штрихом к портрету настоящего Алексея Мишина, который был весёлым, подвижный парнем, любителем рыбалки и купания, заводилой мальчишеской компании, и являлся полной противоположностью меня.

— Ладно, — произнёс я наконец, — Попробуем сбегать.

Васька просиял и радостно хлопнул меня по плечу.

— Вот это правильно! А то сидишь здесь, как старый дед, думы думаешь. Нам ещё жить да жить!

— Ага, тринадцать дней, — проворчал себе под нос

— Чего? — не расслышал — Столяров.

— Да нет, это я так, мысли вслух.

— Странный ты, — в очередной раз выдал Васька, а смотрел на рыжего пацана и думал о том, что беззаботное детство этого паренька скоро закончится навсегда.

Когда Столяров ушёл, я вернулся в дом. Екатерина уже укладывала Наташку спать, напевая вполголоса какую-то колыбельную. Мелодия была простая, из тех, что передаются из поколения в поколение в русских деревнях. Я прошёл в свою каморку, упал на кровать не раздеваясь, и закрыл глаза.

Сон не шёл, тело гудело от усталости, но мозг продолжал работать, подкидывая варианты дальнейших действий один за другим, только