1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Вода оказалась действительно тёплой. Я поплыл вдоль берега неторопливым брассом, чувствуя, как усталость уходит из мышц. Васька плавал рядом, ныряя и пуская пузыри.

— Помнишь, как мы в прошлое лето наперегонки до того берега гоняли? — крикнул он, — Ты тогда выиграл, но я почти догнал!

— Не помню, — ответил осторожно.

— Давай сейчас! На спор!

— На что спорим?

— Кто проиграет, завтра мою долю работы делает!

Усмехнулся.

Наивный мальчишка, он не знал, что я в своё время сдавал норматив по плаванию на отлично, и что в Рязанском училище нас гоняли в бассейне до изнеможения.

— Давай, — согласился с радостью.

Мы встали у берега, Васька весь подобрался, готовясь к рывку, а я, наоборот, расслабился.

— Раз, два, три! — громко крикнул Столяров и бросился в воду, я тут же последовал за ним.

Васька со всей силы, загребал руками, поднимая фонтаны брызг, а я плыл спокойно и размеренно, стараясь беречь силы. Через треть дистанции мой друг начал выдыхаться, а ещё через половину я его обогнал и быстро ушёл вперёд, добравшись до противоположного берега на добрых пять метров раньше.

Васька приплыл, тяжело дыша, и посмотрел на меня с изумлением.

— Как это у тебя получилось?

— Не знаю, — пожал плечами.

Мы выбрались на берег и упали на траву, подставляя тела вечернему солнцу. Я видел, как Васька часто дышал, и как его грудная клетка ходила ходуном.

— Знаешь, Лёшка, — произнёс он с небольшой обидой, — Раньше ты бы мне специально поддался, чтобы я не расстраивался, а сейчас…

Я не ответил, просто лежал и смотрел на небо, по которому медленно плыли редкие облака, думая о том, что у этого мальчишки на детство осталось всего двенадцать дней, а потом мир рухнет, и ему придётся быстро повзрослеть.

Домой мы вернулись к закату. Екатерина встретила меня на пороге и недовольно поджала губы.

— Опять весь мокрый, так и простудиться недолго, — проворчала она, — Беги быстро, переодевайся.

— Мам, лето же, — ответил я машинально и сам удивился, как естественно прозвучало это слово.

Женщина посмотрела на меня странно, а потом улыбнулась. Впервые за эти дни я увидел её настоящую улыбку.

— Лето, — повторила она, — Это да, лето.

За ужином Наташка рассказывала, как помогала Марье Столяровой, доить корову. Девочка говорила возбуждённо, размахивая руками и изображая, как корова пыталась лягнуть подойник.

— А потом я как крикну на неё, а она как замычит! Тётя Маня сказала, что хорошая из меня доярка выйдет!

Екатерина слушала дочь с улыбкой, иногда кивая, а я смотрел на простые, радостные лица, и думал о том, что должен их спасти, придумать, как вывести Екатерину с Наташкой Должен придумать, как вывезти их отсюда до прихода немцев или хотя бы убедить уйти в лес, когда начнутся бои.

После ужина я вышел во двор, и сев на поленницу, задумался. Спать не хотелось, поэтому я с упоением вдыхал вечерний воздух и смотрел на проплывающие в потемневшем небе облака.

— Алёша! — долетел до моих ушей детский голос, вырывая из вороха мыслей.

Я обернулся, Наташка стояла в дверях и тёрла глаза кулачками.

— Что случилось, маленькая?

— Мне сон страшный приснился, можно я с тобой посижу?

Я подвинулся, и девочка устроилась рядом, прижавшись ко мне боком.

— Что за сон?

— Не помню, но было очень страшно.

— Теперь всё хорошо, я рядом, — подбодрил малышку и приобнял за плечи.

Девочка кивнула, прижалась ко мне теснее и мгновенно засопела, заснув прямо так, сидя. Я осторожно поднял её на руки, и отнеся в дом, уложил на лежанку.

Ночью я долго не мог уснуть. План с военкоматом казался всё более призрачным.

Может быть, правильнее остаться здесь и попытаться организовать эвакуацию деревни или хотя бы своей семьи?

Только вот как убедить людей бросить дома и хозяйство? На основании чего, предчувствия шестнадцатилетнего подростка? Они не поверят, станут тянуть до последнего, пока немецкие танки не покажутся на горизонте, а тогда будет поздно.

Друзья, не жалейте лайков, это очень мотивирует писать быстрее и лучше.

Среда, одиннадцатое июня, началась с события, которое выбило меня из колеи. Вернулась фельдшерица Анна Ильинична Зотова.

Я узнал об этом от Екатерины, которая за завтраком сообщила, что сегодня мы пойдём к ней на осмотр.

Голос у матери был спокойный, но в глубине глаз затаилась тревога, которая не покидала её с момента моего возвращения из леса. Четыре дня прошло, а она по-прежнему ловила в моём поведении приметы чего-то непонятного. Я говорил как чужой, двигался по-другому, реагировал на привычные вещи с задержкой, которая выдавала внутреннюю работу, незнакомую ей в собственном сыне.

— Мам, Кузьмич же сказал, что всё пройдёт, — попытался я отвертеться, — Голова уже не болит.

— Кузьмич ветеринар, а Анна Ильинична настоящий фельдшер, училище медицинское кончала, в Смоленске практику проходила. Она по-человечески посмотрит, может, лекарство какое выпишет.

Спорить было бесполезно. Отказ вызвал бы ещё больше подозрений, чем согласие.

Я доел кашу, натянул сапоги и пошёл за Екатериной по деревенской улице к дому фельдшерицы, который стоял рядом с правлением, через дорогу, обозначенный вывеской «Медицинский пункт» на куске жести, прибитом к двери.

Анна Ильинична оказалась женщиной лет сорока пяти, полноватой, с гладким, моложавым лицом и быстрыми тёмными глазами, которые смотрели с профессиональной цепкостью.

На ней был надет белый, накрахмаленный халат, с аккуратно заштопанным обшлагом на левом рукаве. Руки у неё двигались уверенно, привычно перебирая инструменты, разложенные на чистом полотенце: стетоскоп, деревянный шпатель, молоточек для проверки рефлексов.

— Садись, — сказала она, указав на табурет у окна.

Я сел. Екатерина осталась стоять у двери, сложив руки на животе.

Фельдшерица осмотрела мой затылок, пощупала шишку, которая уже почти рассосалась, оставив после себя лишь лёгкую припухлость, проверила зрачки, посветив в глаза керосиновой лампой с зеркальным отражателем, послушала стетоскопом сердце и лёгкие, проверила рефлексы, постукивая молоточком по коленям.

— Кольцо, — произнесла она, подняв один палец.

— Вижу.

— Сколько пальцев?

— Один.

Она показала три, потом пять, потом снова один. Я отвечал быстро, уверенно.

— Головокружение?

— Нет, первые два дня было, сейчас прошло.

— Тошнота?

— Тоже прошла.

— Память?

Я помедлил, вопрос был опасный. Если сказать, что память полностью восстановилась, Екатерина начнёт ожидать от меня поведения прежнего Алексея, которого я по-прежнему знал лишь по обрывкам чужих рассказов и нескольким страницам дневника. Если продолжать настаивать на амнезии, фельдшерица может рекомендовать поездку к врачу в район, а