Волкодав 2 - Аристарх Риддер

— Фуллер, — сказал он. Не вопрос, не приветствие. Констатация. Он меня узнал.

— Мистер Додж, — ответил я.

Мы стояли друг напротив друга, я с папкой, он с телохранителями, и оба понимали: я выхожу оттуда, куда он заходит. Додж посмотрел на дверь кабинета Палмера, потом на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде горькой усмешки.

— Ну что, — сказал он негромко, — этот петух Палмер накормил вас своими лозунгами? Готовы дальше кошмарить моих лучших людей Фуллер?

Я не ответил. Не потому что нечего было, а потому что в приёмной генерального прокурора, при секретаре и двух пинкертоновцах, отвечать на такие вопросы не стоило.

Додж понял. Усмехнулся. Полез во внутренний карман пальто, достал визитную карточку и протянул мне.

— На всякий случай, Фуллер. — Голос тяжёлый, негромкий. — Когда ваш сраный запал кончится, а вопросы останутся. если останутся.

Я взял карточку. Плотный картон, тиснённые буквы: John F. Dodge, Dodge Brothers Motor Car Company, Detroit, Michigan. Ниже — адрес, телефон, телеграфный адрес.

— Благодарю, сэр, — сказал я.

Додж кивнул, повернулся и пошёл к двери кабинета. Охрана двинулась за ним.

Дверь кабинета Палмера открылась. Секретарь произнёс:

— Мистер Додж? Генеральный прокурор готов вас принять.

Додж вошёл, не оглянувшись. Дверь закрылась.

* * *

И зачем я спрашивается попёрся в этот Вашингтон? На самом деле толку от всего этого ноль целых хрен десятых. Ну поручкался с Гувером, ладно. ну посмотрел на Палмера, чтоб ему провалиться. И всё же! Пустая трата времени!

Хотя, если вспомнить о Кэтрин Морган то нет, всё-таки не пустая. И дело не в ней, хотя надо признать мисс Морган очень даже ничего как мордально так и всем что ниже. Дело в её папаше. Судья и правда может пригодиться.

Но ладно, судья Морган в Детройте и мне пора возвращаться туда же. И найти Ковальского. Если Палмеру тёрки Доджа с Фордом не интересно то мне напротив. Ещё как!

Я открыл дверь, и не успел даже поставить чемодан, как из кухни вылетела Милица.

— Мистер Фуллер! — это был даже не крик, а вопль, выдох, исторгнутый из глубины души женщины, которая терпела неделю и наконец дождалась. — О, хвала небесам, что вы вернулись!

— Милица, Милица, — поспешил я успокоить свою экономку, — что случилось?

— Этот, этот… — Она задохнулась от возмущения и как будто не могла найти слова, хотя слов у Милицы Стоянович обычно хватало на троих. — Этот хвостатый диктатор! Этот тиран!

Рекс стоял за ней, в дверном проёме кухни, и смотрел на меня с тем спокойным достоинством, с которым смотрит монарх, когда неразумные придворные жалуются на его правление. Хвост качнулся один раз, не больше. Хвостатый паразит принял к сведению что я вернулся, не более.

— Тиран, мистер Фуллер, — повторила Милица, ткнув пальцем в сторону Рекса, и палец у неё дрожал от накопившегося за неделю возмущения, которому наконец нашёлся адресат. — Я не знаю, кто его воспитывал, но это был не человек. Это был… — она поискала сравнение и нашла: — Это был турок.

Для сербки хуже «турка» сравнения не существовало, и я понял, что дело серьёзное. Снял шляпу, повесил пальто, поставил чемодан у лестницы. Кобуру не снял, потому что кобуру я снимал только в спальне, и Милица давно перестала обращать на это внимание.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Рассказывать? — переспросила Милица так, как будто я попросил её перечислить все грехи мироздания, начиная с сотворения мира. — Рассказывать, мистер Фуллер, я буду долго. Садитесь.

* * *

Она поставила на плиту кофейник, и пока кофе закипал, по-сербски, в медной джезве, с той пенкой, которая, если верить Милице, является единственным критерием правильно сваренного кофе, я сел за кухонный стол и приготовился. Рекс лежал у порога, перегородив проход своими ста пятьюдесятью фунтами так, что Милица каждый раз, проходя от плиты к столу, вынуждена была перешагивать через него, и каждый раз при этом бормотала что-то по-сербски, от чего Рекс не шевелился вообще, потому что, как я уже давно заметил, сербский язык действовал на него как колыбельная. Во всяком случае когда я был рядом.

Из кухни выглянул Мирко. Он жил в доме всю неделю, я попросил его остаться с псом, пока буду в Вашингтоне. Всё-таки Милица явно не подходила на роль человека который будет выгуливать дога миссис Билл, или уже моего, тут я немного сомневался.

Хотя выгуливать неправилльное слово. Учитывая царственную стать Рекса Мирко его скорее сопровождал, выполянл роль свиты при его собачьем Величестве.

Милица разлила кофе и начала.

— Во-первых, — сказала она, и «во-первых» прозвучало с той нумерованной чёткостью, которая не предвещала ничего хорошего. — Ледник.

— Frigidaire? Холодильник?

— Ледник, — повторила она с тем упорством, с которым называла кофе по-турецки кофе по-сербски: техника могла называться как угодно, но для Милицы холодная коробка, в которой хранится еда, была и оставалась ледником. — Он его открыл, мистер Фуллер. Лапой. Я сама видела, как он это делает: подходит, поддевает ручку снизу и тянет. Как человек. Только человек потом закрывает, а этот нет, потому что зачем закрывать, если можно не закрывать.

— Когда?

— В среду. Прихожу утром, а дверца нараспашку, и на полу кости от курицы, которую я оставила на ужин, вернее их остатки, что нашему телёнку какая-то курица, половина масла, половина ветчины и ни одного яйца. Восемь яиц, мистер Фуллер. Восемь. Со скорлупой.

Я посмотрел на Рекса. Рекс лежал с закрытыми глазами и дышал ровно, как человек, которого вся эта история не касается.

— Я потом целый день ждала, что ему станет плохо, — продолжила Милица. — Не стало. Этому не станет. У него желудок, как у лошади, только лошадь хотя бы яйца со скорлупой не ест.

Холодильник Frigidaire G-17, к слову, стоил семьсот двадцать долларов — полугодовая зарплата рабочего на Dodge Main, полуторагодовая зарплата Милицы. Я понимал, почему для неё это было не просто «собака залезла в холодильник», а святотатство: вещь, которая стоит дороже дома, в котором живёт её семья в Хэмтрамке,