Волкодав 2 - Аристарх Риддер

— Рассказывай.

— Ночью. Позавчера. Я спал наверху, в гостевой. Рекс внизу, у входной двери, на коврике. Он всегда там спит когда вас нет. Часа в два, может, в три. Было темно. Я проснулся от звона. Стекло. И сразу — Рекс. Не залаял, а зарычал. Тяжело. Низко. Я раньше такого не слышал. А потом вопль, и еще один. И еще. И Рекс, снова, очень страшно.

Мирко говорил негромко, но глаза у него блестели, и руки, те самые руки с въевшимся машинным маслом, лежали на коленях, но пальцы двигались, как будто он заново проживал ту ночь.

— Я спустился. Тихо. Взял фонарь. В коридоре — Рекс. Стоит у двери в кладовую, и дверь открыта, а за ней окно выбито. Я посветил, а там, на подоконнике, — кровь. И на полу — стекло и кровь. И кусок ткани на раме, где осколок торчит. Рекс кого-то достал, мистер Фуллер. Прямо через окно. Тот лез внутрь, а Рекс его встретил.

— Ты их видел?

— Нет, сэр. Когда я спустился, их уже не было. Но я слышал, когда из дома выскочил, бежали по аллее. Двое. Один кричал. По-польски. Я их язык знаю достаточно

— Что кричал?

Мирко замялся, и по тому, как он замялся, я понял, что кричали что-то неприличное, и мальчик сомневается, можно ли это повторить.

— Ругался, сэр. Сильно. На собаку и на… — он сделал движение рукой, означавшее «ну, вы понимаете».

— Понимаю. А окно?

— Я утром вставил, — сказал Мирко спокойно, как о деле само собой разумеющемся. — У вас в подвале стёкла есть, нарезанные. Подобрал по размеру, замазку нашёл там же. Держится.

Я встал и пошёл посмотреть. Кладовая, первый этаж, у заднего крыльца. Стекло стояло ровно, замазка лежала аккуратно, и по тому, как она была положена — плотно, гладко, без пузырей, — было видно, что Мирко на Паккарде научился работать руками не только с моторами. На подоконнике ещё стояла банка: жестяная, фунтовая, с литографией по металлу — зелёное и чёрное, виньетка, крупные буквы Grandfather’s Putty и ниже, помельче, The Allentown Paint Mfg. Co., Allentown, Pa. «Дедушкина замазка.»

Я открыл банку, понюхал, честно сказать не знаю зачем, просто автоматически. Льняное масло и мел. Запах ударил в память так, как умеют ударить только запахи: не через голову, а через что-то более древнее, минуя сознание напрямую. Бабушкина квартира. Ленинград. Октябрь. На зиму всегда заклеивали окна: старую замазку отковыривали ножом, подгоняли стёкла, замазывали заново, потом поверх бумажные полоски на клейстере, чтобы не дуло. Весной полоски отдирали, замазку снимали, и окна открывались в балтийский ветер, и это означало, что зима кончилась. Каждый год. Каждую осень. Тот же запах. Тот же рецепт который не менялся с тех пор, как в елизаветинской Англии стекольщики начали вставлять стёкла в свинцовые рамы. Четыреста лет. Ни один повар не может похвастаться таким постоянством рецептуры.

А вот банка с литографией это уже двадцатый век. Рекламный ход: назови замазку «дедушкиной», поставь на банку виньетку, и домохозяйка в скобяной лавке выберет именно твою, а не конкурента, хотя внутри одно и то же, что и у конкурента, и что у стекольщика в тысяча шестьсот каком-нибудь году. Хорошая идея: простая штука, дешёвая, вечная, а назови красиво и продажи растут. Впрочем, бизнесмен сейчас был не к месту. К месту был агент, у которого позавчера выбили окно.

Я вернулся в гостиную.

Парень был не только наблюдательный, но и рукастый. Стекло вставил, кровь с пола вытер, осколки убрал и матери ничего не сказал, и это было правильно, хотя он сам не понимал насколько.

— Рекс их достал, значит, — сказал я утвердительно.

Мирко улыбнулся. У него была хорошая улыбка, не хвастливая, а довольная, как у механика, который увидел, что собранный им мотор работает.

— Достал, — сказал он. — Тот лез через окно, головой назад, а Рекс его за задницу, мистер Фуллер. Простите. Тот заорал, дёрнулся обратно и оставил на раме полштанины. А второй, видно, стоял снаружи и караулил. Оба побежали.

Он помолчал, наслаждаясь эффектом.

— А потом Рекс вернулся к двери, лёг на коврик и облизнулся. Я его проверил, на нём ни царапины, да и откуда они возьмутся. А на морде кровь. Чужая. Он с них, мистер Фуллер, как бы это сказать… — Мирко подбирал слово и подобрал: — Дань взял.

Он засмеялся. Тихо, но с удовольствием. Для Мирко история была простая и прекрасная: залезли воры, Рекс одного цапнул за задницу через окно, оба убежали, утром вставил стекло, конец. Собака — герой, хозяин вернулся, всё хорошо. Мирко было шестнадцать лет, он работал на заводе, жил одну неделю в чужом доме с огромным псом и справился, и пёс справился, и мир был прост и правилен: хорошие победили, плохие убежали, кровь на подоконнике — не его.

Я кивнул. Сказал «молодец Рекс». Похвалил Мирко, что спустился проверить. Попросил показать ткань — принёс: грубая шерсть, тёмная, дешёвая. Рабочие штаны, не пальто, не костюм. Спросил, не вызвал ли полицию. Мирко сказал, что нет, не стал: воры убежали, а полиция будет задавать вопросы, а он тут, в общем, не совсем официально живёт. Я кивнул ещё раз, потому что кивать было проще, чем объяснить шестнадцатилетнему сербскому парню, что история, которую он только что рассказал мне со смехом и гордостью, была совсем не такой простой и совсем не такой весёлой, как ему казалось.

Поляки. Ночью. В мой дом. Разбитое окно, рабочие штаны, польская ругань. Не грабители из хорошего района — те режут стекло, а не бьют, приходят в мягкой обуви и не кричат. Хэмтрамк.

Вопрос: откуда знали, что меня нет? Это что, получается у нас в бюро крыса? Или нет?

— О, а вот и наш столичный спаситель прекрасных дам от разъярённой толпы.

Пейн подошёл ко мне с какой-то даже немного глумливой улыбочкой сразу же, как только появился в конторе. Сегодня я пришёл первым, даже Баркера ещё не было, не говоря уже обо всех остальных. Так что утренний кофе, причём не тот полюбившийся божественный напиток от Милицы, а самый обыкновенный, американский, я себе делал в гордом одиночестве.

— Не понял, — откликнулся я. — Ты вообще о чём?

— Ну как о чём? Давай