Космодесантник в 1941-м - Иван Владимирович Лагунин

«Молодцы», до того разгружавшие машину, расправили плечи, подбоченились.

Я тоже улыбнулся.

— Побьем, обязательно побьем, — и вдруг гаркнул. — А ну! Стройсь!

Мужички, пожав плечами, выстроились в подобие шеренги.

— Здравия жалаю, Ваше благ… товарищ Кочубеев! Ополченская рота Беловодьческого села построена! Равнение на пра-во! — в тон мне ответил он и выполни вполне себе неплохое «равнение на право». Мужички повторили — кто во что горазд.

— Служил? — спросил я.

— На колчаковских фронтах, — ответил кто-то из строя, чем вызвал дружный смех.

— Служил. И я служил, и папаня мой служил, и дед мой служил. Из казаков мы, из яицких!

Ни «колчаковские фронты», ни «казаки яицкие» ни о чем мне не говорили. А вот выправка говорила. Я подошел к куче немецкого оружия, и, взяв один из «Маузеров» перекинул его Сахарову. Тот на лету поймал, отвел затвор, посмотрел казенник, захлопнул. И вдруг… карабин так и заплясал у него в руках. Вверх, вниз, за спиной… Потом он вдруг слегка его подбросил и поймал, крутнул и положил на плечу, удерживая за снизу за приклад, одновременно с этим притопнув сапогами.

Я снова не смог удержаться от улыбки. Сапоги, кстати, были подозрительно похожи на немецкие.

«Добровольцев-комсомольцев» — как съюморил Сахаров, оказалось девять. Кроме него еще пятеро проходили воинскую службу, трое из которых еще «при царе, в ту войну с немчурой». С освоением «Маузеров» проблем не возникло. А вот «пулемет» (тот самый, что лихо раздавал очереди с крыши церкви) с дырчатым кожухом на стволе, вызвал некоторые затруднения. Заряжался он длинными лентами с патронами. Сахаров сказал, что долго стрелять из него нельзя — перегревается. А еще для стрельбы ему требовалось два человека. Как сказал Виктор Палыч: «Нумер один и Нумер два». Один стреляет, а другой подает ленту. Ну и таскать его и ленты вдвоем было явно сподручнее.

Когда разобрали карабины и снова построились, я со вздохом оглядел свое воинство. Выглядело оно, мягко говоря, неказисто.

Заметим мой вздох, Сахаров весело сказал:

— Не горюй, что нас мало, товарищ Кочубеев. Вечерком с полей када вернутся мужички, еще столько же будет!

Карабинов у нас было 21 штука, плюс пулемет. Два полувзвода на руссийский манер.

Я отобрал четырех мужичков поопытнее, и пошел с ними на южную окраину деревни. Остальных же послал во главе с Сахаровым тренироваться в стрельбе. Пулемет расположил в отрытом немцами окопчике. Место было исключительно удачное. Дорога была как на ладони до самого леса. Перемолотые тела, к счастью, уже забрали.

А еще с двумя углубились в лес и пошли по дороге, пока в двух километрах от села не нашли подходящее место. Топную теснину меж болотными языками. Здесь и принялись ждать обещанного Кононенковым «трахтора».

Вскоре он показался.

Ох ты ж… Что это был за агрегат! Он здорово смахивал на тот, что я видел в поле, но заметно отличался. Был больше, массивнее, а разница между задними и передними колесами еще разительнее. А еще он жутко тарахтел! Куда уж до него скромному урчанию двигателей грузовичков.

Молодой парень, что был за рулем, принялся махать рукой с зажатой кепкой еще метров за двести. А когда подъехал, не глуша двигатель, скатился с сиденья и подбежал здороваться.

— Товарищ Кочубеев, Константин Движков меня зовут! Можно просто Костя! Что тута надобно, говорите!

Энергия из него так и перла.

При помощи трактора и прихваченных в селе топоров мы довольно быстро соорудили завал из деревьев. Рубка давалась мне тяжело. Сказывался нулевой опыт. Мужики слегка посмеивались, но я на них не сердился. К моменту, когда солнце начало закатываться за деревья, дорога была основательно перегорожена в трех местах. Объехать завал было невозможно. Дорога располагалась на насыпи, рядом же сплошняком тянулись обманчивые трясины.

Мужиков, назвавшихся Лексеем и Иваном, я оставил тут же. В карауле. Пообещав, что как только вернусь в деревню, пошлю кого-нибудь к ним с харчами. Сам же с трудом примостился близ сиденья, на котором сидел Костя, после чего машина взревела, окуталась густым маслянистым дымом и мы поехали.

Я негромко постучал в дверь. Какое-то время ничего не происходило, а затем дверца распахнулась. Лида, слегка округлив глаза, охнула:

— Дядь Ратибор, это вы!

— Как он? — спросил я.

Вместо ответа Лида посторонилась, пропуская меня внутрь. Пришлось согнуться в три погибели, чтобы пройти сквозь дверь, да и в самой комнате быть аккуратнее.

Глеб лежал на большой кровати за печкой. Он был очень бледен, кажется, стал еще худее, и также без сознания, лицо мокрое от пота. В комнатке было темно, горела только подвешенная к потолку лучина в садке.

Лида села на краешек кровати и тихонько заплакала.

Я потрогал лоб парнишки, затем взял тонкую руку и посчитал пульс. Откинул перину, посмотрел на бинты с проступившим красным пятном. Принюхался…

Плохо дело. Я был крайне далек от медицины, но так здоровые люди не пахнут. Вероятно, началось какое-то заражение.

Скрипнула дверь. В дом зашел дед Лександр и какая-то старушка в платке.

— Ратибор Велеславыч… — растерянно огляделся старик, будто стыдясь своего дома. — Пойдем, пойдем наружу. Пусть Настасья поменяет бинты. Она опытная. И руку ее Господь ведет… А Глебке только чудо сейчас и поможет…

Я не стал спорить и вышел, глубоко вдохнув ночной воздух. Вдали снова грянул гром. Дед встал рядом.

— Видишь, оно все как… Господь дает, господь берет…

Повинуясь внезапному порыву, я обнял старика за худые плечи и прижал к себе.

— Все будет хорошо Лександр Григорьич. Молись своему богу, и все будет хорошо.

— Один он у меня остался. Он, да Лидка, — схлинул-вскрикнул он. — Пятеро детей было у меня. А нынче все в землю легли. Кто в Гражданскую. Кто в 30-е, когда в совхоз сгоняли, да едать нечего было. Натальюшка только и оставалась. Деткам ее, внучатам, нарадоваться не мог. Пожег их хутор немец. И нету больше ни Аннушки, ни деток ее… Лидка только от нее осталась. Кровинушка моя… А Глебка от Тимофея остался. Тимофей три года уж как в землю лег. Я парня и взял на воспитание…

Мы стояли в темноте, а вдалеке гремел гром.

— Дядька Ратибор! Дядька Ратибор! Просыпайся!

Я мгновенно открыл глаза, рука легла на вибронож.

Рядом стоял Евстрат. За окном занимался рассвет.

— Наши пришли! Красноармейцы!

Тут дверь раскрылась и возникла встревоженная, но какая-то воодушевленная физиономия Семена.

— Поднимайся, Ратибор Велеславыч. Товарищ Кононенков зовет.

Красноармейцы? Неужели гонят немцев?

Я быстро поднялся,