Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

Шарков говорил спокойно и умиротворенно, но по сути бил мне по рукам. Проверял, понимаю ли я разницу между красивой научной идеей и суровой производственной реальностью.

— Найдите мне дрожжи, которые растут быстрее остальных. Научитесь получать из древесины на пять процентов больше сахара. Придумайте, как уменьшить расход кислоты или пара. Сделайте так, чтобы гидролизная установка неделю работала без остановок. Вот тогда я первый скажу: перед нами настоящий исследователь. А перестраивать всю промышленность страны… — он развёл руками. — Это дело будущего, Александр Сергеевич. Я поговорю с Алексеем Николаевичем. Подберём вам тему поинтереснее. Ну, а если вам уж очень хочется сделать что-нибудь этакое, за что вам будут благодарны все заводские специалисты — придумайте, как уменьшить пенообразование в чанах, где дрожжи растим, особенно при сильной аэрации; толком пока не решили, как с ней бороться. Пробуем и так, и этак. В общем, Александр Сергеевич, работы хватит. Даже если нас на фронт не призовут.

Да, энтузиазма Шарков не выразил. По сути, я его и не ждал. Не рассчитывал что по результатам одной бумажки я получу карт бланш. Но мне нужно было получить другое — шанс. И через вот это «пенообразование» Шарков мне как раз его давал.

— Тогда, — сказал я, глядя прямо ему в глаза, — дайте распоряжение, Василий Иванович, позволить мне эксперименты на малом товарном чане. Подумаем, как с пеной бороться.

— Что ж, — Шарков кивнул и быстро записал что-то в блокнот. — Я скажу товарищу Лебедеву.

Я поблагодарил, простился и вышел.

Отлично, мы зацепились за настоящий плацдарм. Малый ферментёр, или, как тут говорят, «товарный чан» — мы покажем, как с ним можно работать. Ну, а под этим соусом и с автоклавами кое-что учиним.

Друзья, Ник Перумов просил меня это не делать, но я все таки попрошу — давайте поддержим лайками и комментариями книгу. Поддержим возвращение любимого писателя!

≡=

[1] Метилрот — старое, пришедшее из немецкой химической литературы название (Methylrot). Оно было весьма распространено в СССР в 1920–40-х годах. Более позднее русифицированное название — «Метиловый красный»

25 июня 1941 года.

Утром на работу я пришёл совсем рано; трамвай шёл ещё полупустым, люди жадно вчитывались в газетные строки.

Как и я.

Глядя на набранные не очень чётким шрифтом страницы, я невольно вспомнил Вадьку Перекурова, фаната военной истории — он сводки Совинформбюро помнил наизусть чуть ли не за все дни войны.

Вадька… Остался там, где и вся моя прежняя жизнь, уже подёрнувшаяся туманом. Что было тогда — уже не столь важно. Важно, что творится здесь и сейчас.

Я развернул «Ленправду».

Вон оно, «Сообщение Советского информбюро».

'В течение 24-го июня противник продолжал развивать наступление на Шауляйском, Каунасском, Гродненско-Волковысском, Кобринском, Владимир-Волынском и Бродском направлениях, встречая упорное сопротивление войск Красной Армии.

Все атаки противника на Шауляйском направлении были отбиты с большими для него потерями. Контрударами наших механизированных соединений на этом направлении разгромлены танковые части противника и полностью уничтожен мотополк.

На Гродненско-Волковысском и Брестско-Пинском направлениях идут ожесточённые бои за Гродно, Кобрин, Вильно, Каунас…' [1]

Да, все очень быстро выучатся читать между строк и угадывать линию фронта по перечислению направлений. Увы, среди них, направлений этих, не появилось в газетах ни «Кенигсбергского», ни «Варшавского» или «Люблинского».

Я это знал, а вот людям явно становилось тяжко. Я заметил молодую женщину с чемоданом; за неё цеплялся мальчик лет пяти. Вид у женщины был испуганный, она то ли дело глядела в какую-то бумажку, наверное, с адресом; крутила головой, озираясь — ну, точно не местная.

В город начали стекаться беженцы. С каждым днём их будет все больше. А значит, надо ускоряться и первый опыт ставить немедленно, сегодня, не дожидаясь никаких утверждений или согласований.

Чемодан был явно очень тяжёлым.

— Позвольте вам помочь?

Женщина почти отпрыгнула от меня, крепко вцепляясь в ручку чемодана обеими руками.

— Нет! Нет! Не надо! Ничего не надо!..

— Я всё-таки помогу, — сказал я решительно. Женщина — в добротной юбке, трикотажной кофте, накинутой поверх белой блузки, с маленькой фетровой шляпкой на светлых волосах — заколебалась.

…Из трамвая мы вышли вместе. Инна — так её звали — приехала из Острова к тётке. Слухи там у них ходили самые жуткие, что немцы захватили всю Прибалтику и Белоруссию, что наступает их великое множество, и она, взяв сынишку, решила ехать, пока ходят поезда, в Ленинград.

«Слухи ходили, — подумал я, — увы, нет, не слухи. Несколько преувеличено, конечно, но не более того…»

Я слушал внимательно, но вопросов не задавал. Просто донёс чемодан до подъезда —оказалось, что тётка эта живёт совсем рядом, во дворах на Петрозаводской улице. Мы зашли в подъезд — нет, не в парадное, это с улицы — во дворе-колодце, поднялись по узкой черной лестнице.

— Может, зайдёте? Хоть чаем вас напою.

Она была красивая, точёный подбородок, высокие скулы. В другом времени сказали бы — «ухоженная». И совсем молодая. Года двадцать три-двадцать четыре, не больше. Мальчишка, явно очень уставший, тем не менее не ныл и не скулил, молча перебирал маленькими ножками.

Мне очень хотелось сказать им — уезжайте отсюда, и как можно дальше. Сказать так прямо я не мог. Совсем промолчать тоже не получалось.

— Инна, вам бы здесь надолго не задерживаться.

Она насторожилась.

— Почему?

— Война. Город большой, и с ребёнком здесь будет тяжело, если начнутся перебои. Пока ходят поезда, не исключайте такую возможность.

Инна посмотрела на меня, показалось, будто она хотела спросить ещё что-то, но мальчишка потянул её за руку.

— Спасибо, но мне на работу надо.

— А вы где работаете?

— Неподалёку, — я не стал вдаваться в подробности. Повернулся и зашагал вниз по ступеням. За спиной послышался вздох.

Лаборатория была ещё пуста. Восемь утра, как-никак.

Я вошёл, огляделся. Это не малая автоклавная, это наша лабораторная комната; высокие столы тёмного дерева с полками над ними, круглые высокие же табуреты — в наше время их называли «барными».

Я помнил такую обстановку — когда в семидесятые приходил на работу в лабораторию отца, что была тогда в здании на Стрелке Васильевского острова. Столы и табуреты, похоже, и впрямь не менялись там с довоенных времён…

Так, отставить лирику. Сегодня у меня начинается