Рождение Колосса - Денис Старый

Он сплюнул на ковер сгусток крови. Янычары от души прошлись по его лицу — губы Исмаила превратились в кровавое месиво, он шепелявил из-за выбитых передних зубов, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. Но взгляд татарина оставался жестким и ясным.

— Возможно, ты и прав, визирь, и я должен был бы служить твоему султану. Но разве не ваш султан сейчас служит французам? Разве не вы попрали веру нашего пророка Мухаммеда интригами с безбожниками из Парижа? — Исмаил криво, жутковато усмехнулся. — Так что я не вижу греха в том, что служу победителям. Ничего. Придет время, и ты сам будешь ему служить. Если, конечно, останешься в живых. Ты еще не понял, КТО именно главный Повелитель этих и других земель.

Слова избитого диверсанта, произнесенные с трудом, сквозь боль, прозвучали, возможно, не слишком гладко и изящно для утонченного слуха османского вельможи. Но суть их ударила Ибрагим-пашу наотмашь. Мудрый политик мгновенно уловил главное, взяв это на заметку: в стремительно меняющейся России, как и в передовых странах Европы, само понятие Государства и служения Отечеству становится выше и важнее религиозных догм. И эта новая, фанатичная имперская скрепа делала русских еще более опасным противником, чем он мог себе представить.

Ибрагим-паша мысленно усмехнулся, хотя лицо его оставалось непроницаемым. Ирония судьбы была поистине горькой. Ведь именно этого он, Великий визирь, десятилетиями добивался в Стамбуле: чтобы улемы и муфтии занимались спасением душ, но ни под каким видом не лезли в государственные и военные дела. Он тратил на эту борьбу с духовенством годы, плел интриги, рисковал головой. А здесь, в заснеженной, варварской России, этот высоченный царь Петр уже реализовал всё на практике, подчинив веру интересам Империи.

— Ладно, я тебя услышал, — холодно произнес Ибрагим-паша, отступая на шаг. — А теперь рассказывай. Сколько еще таких диверсионных групп подготовил ваш царь? Каковы их цели? И главное — откуда у вас точный план расположения наших пороховых арсеналов? Нет… Что с Константинополем?

Исмаил лишь кроваво усмехнулся, не собираясь отвечать. Но в этот момент в действие вступил его напарник, второй пленник-мусульманин, всё это время безмолвно стоявший на коленях.

Он рванулся с места с нечеловеческой, звериной резкостью.

Во время обыска янычары не заметили крошечный, но бритвенно-острый осколок металла — почти голое лезвие, которое диверсант умудрился спрятать, зажав между указательным и безымянным пальцами. Сжавшись в пружину, смертник бросился прямо на визиря.

Но один из телохранителей, матерый десятник, был начеку. Он шагнул наперерез, заслоняя Ибрагим-пашу широкой грудью.

Рука диверсанта взметнулась смазанной тенью. Кусочек заточенного металла с пугающей легкостью распорол могучую шею янычара, вскрывая артерию. Брызнула горячая, пульсирующая кровь. Однако охранник, в чье гаснущее сознание уже ворвалось понимание неизбежного конца, не упал. На одном лишь угасающем рефлексе, вложив в удар всю тяжесть своего огромного тела, уходящего в небытие, он обрушил пудовый кулак на голову русского диверсанта.

Хрустнула кость. Изможденного, отдавшего все силы на один единственный выпад смертника отбросило на несколько шагов, словно тряпичную куклу.

Увидев это, Исмаил тоже попытался вскочить, чтобы броситься врукопашную, но густые сумерки шатра разорвала дульная вспышка. Грохнул выстрел из тяжелого кремневого пистолета французского советника Бонневаля. Свинцовая пуля пробила грудь татарина, навсегда оборвав его жизнь.

Пороховой дым медленно плыл под уцелевшим сводом шатра. Визирь стоял, не шевелясь, и смотрел на тела двух убитых врагов, лежащие в лужах крови вперемешку с телом его верного охранника.

Эти люди не играли в религию. Они истово, искренне верили в волю Аллаха, они умирали с именем Всевышнего на разбитых губах — и при этом отдавали жизни за православного монарха. Что же такого невероятного обещает царь Петр своим подданным, что они готовы вот так, без колебаний, идти на верную смерть?

И следом за этим вопросом Ибрагим-пашу накрыла вторая, куда более мощная волна ледяного, липкого страха. Нет, сейчас он не беспокоился о собственной жизни и даже не рефлексировал о том, что секунду назад его отделял от смерти лишь взмах руки безымянного смертника.

Страх обуял его за другое. Это было отчаяние за само существование Османской империи. Глядя на этих фанатиков, визирь вдруг отчетливо понял: русские ведут войну не за клочок земли. Они дерутся с таким исступлением, словно это не турки угрожают им из Очакова, а османские полчища уже стоят на подступах к их новой столице, Петербургу.

Это была жестокая, подлая война без правил. И Великий визирь с горечью осознал, что турки оказались совершенно не готовы к такому формату противостояния. Да, Ибрагим-паша мог бы прямо сейчас приказать своим аскерам сотворить нечто подобное в русском лагере, ответить диверсией на диверсию. Но он знал наверняка — у него не найдется таких людей, способных так ювелирно, так хладнокровно и жертвенно выполнить задачу.

А еще через час, когда дым над лагерем немного рассеялся, пришло окончательное, сухое осознание масштаба катастрофы, которую сотворила горстка подготовленных людей.

— Триста шестнадцать убитых и тяжелораненых, мой господин. Более пяти десятков тягловых коней посекло осколками, — глухо докладывал комендант Очакова, чье лицо было черным от пороховой гари.

Цифры не укладывались в голове. Восемь человек уничтожили личный состав, сопоставимый с потерями в полноценном сражении. Но самым страшным было другое: на воздух взлетела четверть всех запасов лучшего пороха, вся дефицитная французская картечь и стратегический запас экспериментальных бомб, где в селитру добавлялась нефть для усиления горения.

Чтобы восполнить эти потери, нужно было опустошить арсеналы в глубине Империи. Но даже если порох и ядра найдутся, их доставка по осенней распутице займет не меньше двух-трех недель. Времени, которого у турок больше не было.

— Готовьте армию. Пора выдвигаться к Перекопу, — тихо, но твердо произнес Ибрагим-паша, глядя в пустоту. — Еще две такие вылазки русских, и мы уже вообще никуда не сможем выйти. И скажите, что Константинополь наш и так будет до веков…

Ему не все поверили. Что еще должен был сказать визирь? Ну не будет же он кричать, что все пропало.

Стоя посреди разоренного шатра, умнейший политик Востока, человек, державший в руках нити управления половиной мира, на склоне своих лет впервые с кристальной ясностью понял: гигантская, неповоротливая Османская империя прямо сейчас покачнулась на краю пропасти. И толкнули ее туда восемь теней в татарском тряпье. Те, кто погиб, ибо последним отрубили головы прямо тут, на коврах в