Рождение Колосса - Денис Старый
Визирь не издал ни звука, хотя от удара из легких выбило воздух, а тело пронзила острая боль. И дело было не только в жестком падении. Хотя могучие янычары его личной охраны весили пудов по семь-восемь каждый, а ростом, казалось, не уступали самому русскому царю. Ибрагим-паша никогда не видел императора Петра воочию, но от послов твердо знал одно: русский царь пугающе высок, и горе тому, на кого падет его тень.
И сейчас эта тень череды взрывов пороха накрыла весь турецкий лагерь.
Вдобавок ко всему, словно в такт разрывам, начала дергать и хищно пульсировать боль в предплечье. Туда совсем недавно ударила русская пуля, и рваная рана никак не желала затягиваться, вскрываясь при каждом неосторожном движении.
Ад кромешный продолжался еще минут пятнадцать. За это время верные телохранители успели оттащить Ибрагим-пашу в дальний угол, укрыв за массивными коваными сундуками с казной. Вокруг, в удушливом дыму, лекари и слуги уже пытались оказывать помощь тем сановникам, кого накрыло осколками во время совещания.
Находившийся здесь же француз Бонневаль был ранен, но уже вскочил на ноги, хоть и струдом, ранение пришлось в правую ногу. В его руке тускло блестел обнаженный ятаган. Французский аристократ, готовящийся принять ислам и стать правоверным воином султана, смотрел на визиря горящими глазами, ожидая лишь одного слова, чтобы броситься в дым и резать подлых русских, устроивших эту диверсию.
Безрассудная, почти мальчишеская смелость. Но Бонневаль прекрасно понимал — именно в такие моменты зарабатывается кровное уважение Востока. Француз слышал, как со злым свистом режут воздух картечины, впиваясь в дерево и плоть где-то совсем рядом. Он чувствовал, как по бедру в сапог стекает липкая, теплая жидкость, но опьяненный адреналином мозг пока полностью блокировал саднящую боль.Наконец, грохот начал стихать.
Визирь, с силой сжав зубы, чтобы не застонать, тяжело поднялся на ноги. Он окинул взглядом то, что осталось от великолепнейшего шатра. Еще четверть часа назад этот двухэтажный походный дворец, собранный из хитроумных конструкций всего за час, был триумфом турецкой инженерной мысли и произведением искусства. Теперь же он представлял собой изорванный в клочья, дымящийся остов.
— Привести мне тех, кто это устроил! Живыми! Я лично спущу с них шкуру! — прохрипел Ибрагим-паша, совершенно забыв о том, что Великому визирю подобает сохранять каменное лицо при любых обстоятельствах.
Его брови сошлись на переносице, а лицо исказила гримаса такой первобытной ярости, какой не видел никто из его свиты. Обычно он позволял этому внутреннему зверю вырываться наружу только в одиночестве, перед зеркалом, с отвращением изучая, как исчезает под маской гнева весь его лоск и образ всезнающего мудреца. Но сейчас зверь вырвался на свободу на глазах у всех.
Снаружи, сквозь стоны раненых, отчетливо доносились звуки боя. Где-то вдали, на периферии лагеря, хлопали выстрелы. Неопытное ухо могло бы принять их за беспорядочную пальбу из обычных гладкоствольных фузей, которые всегда бьют густыми залпами. Но Ибрагим-паша слышал иное. Это был плотный, почти непрерывный, но состоящий из одиночных, резких щелчков огонь. Так били только из нарезных русских штуцеров. В османской армии подобные стрелки тоже имелись, но в ничтожно малом числе.
Прошло еще полчаса томительного ожидания, прежде чем в разоренный шатер втащили и бросили на колени перед визирем двух человек.
Оба воина были с ног до головы покрыты копотью и залиты кровью — и явно не только своей. Лучшим янычарам охраны, чьи мундиры были изорваны, а лица разбиты, пришлось заплатить высокую цену, прежде чем они смогли скрутить этих русских диверсантов.
Их взяли на отходе, у одного из трех главных пороховых складов. Взяли по сугубой, нелепой случайности. Хотя, для опытной диверсионной группы случайностей не бывает — это был прокол разведки. Русские шли по старым картам, не зная, что накануне турки разбили лагерь на подступах к Очакову совершенно иначе, сместив караулы не туда, где их ожидали увидеть ночные гости.
Данные русской разведки четко описывали стройную, математически выверенную систему расположения османских войск и логистических коридоров между транспортированными полками. Но турки, то ли по недосмотру, то ли из-за неразберихи на марше, взяли да и сломали собственный порядок.
Там, где, по всем правилам военной науки, должен был находиться свободный проход и спасительный выход из лагеря — откуда диверсантам оставалось бы пробежать каких-то пятьсот метров до спасительной темноты степи, — внезапно оказался глухой тупик, перекрытый обозными телегами. Пришлось возвращаться, теряя драгоценные секунды. А там их уже ждали.
Не помогло даже то, что участники этой конкретной группы подбирались с особой тщательностью. Внешне они ничем не отличались от крымских татар или османов: смуглые, невысокие, чернявые, с характерными профилями. Одеты они были в точности как воины одного из вспомогательных технических отрядов, что всегда в изобилии крутились на подхвате в турецком лагере. Идеальная маскировка дала сбой из-за глупой случайности.
— Что вы делаете? — недоуменно спросил Великий визирь, глядя на двух пленников. — Что вы сделали и по какому умыслу?
Стоя на коленях в растерзанном шатре, избитые диверсанты вовсе не пытались преклонить головы перед вторым человеком Османской империи. Раскачиваясь и закрыв глаза, они откровенно, истово молились Аллаху.
Ибрагим-паша поймал жесткий когнитивный диссонанс. Для него, как и для подавляющего большинства турок, эта война несла не столько политический или государственный характер, сколько сакральный. Они шли в бой не просто за султана, а во имя Аллаха, на священный джихад против гяуров, покусившихся на земли ислама. А тут…
Даже матерые охранники визиря, державшие пленников за шивороты, растерянно переглянулись, ожидая от господина объяснений этому богохульному чуду. Разумеется, вслух никто не осмелился проронить ни звука.
— Вы… правоверные? — Ибрагим-паша подался вперед, смерив пленников тяжелым взглядом.
— Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его, — хрипло, но твердо ответил один из них, казанский татарин Исмаил Ганзоев.
— Так почему же ты, правоверный, тогда служишь царю неверных⁈ — голос визиря зазвенел от искреннего непонимания.
Прежде чем отдать приказ вздернуть этих людей на дыбу — людей, которые силами жалкой группы в восемь человек нанесли урон, сопоставимый с поражением в кровопролитной битве, — Ибрагим-паша хотел знать. Ему жизненно важно было понять, что заставляет мусульман идти на верную смерть ради чужого русского царя.
— Мой император… — Исмаил начал отвечать на родном татарском, но, заметив, что к визирю спешно подскочил только переводчик с русского,