Стивен Кинг - 11.22.63

На миг все стало абсолютно ясным, а когда так происходит, ты видишь, чем на самом деле является этот мир. И разве все мы втайне этого не знаем? Прекрасно настроенный механизм из восклицаний и откликов, которые прикидываются колесиками и шестернями вымышленных часов, которые стучат за тайным стеклом, которое мы называем жизнью. За ним? Под ним и вокруг него? Хаос, ураган. Мужчины с кувалдами, мужчины с ножами, мужчины с винтовками и пистолетами. Женщины, которые калечат то, чем не могут овладеть, и недооценивают того, чего не могут понять. Вселенная ужаса и потерь, которая окружает единственную освещенную сцену, на которой танцуют смертные, бросая вызов тьме.

Майк и Бобби Джилл танцевали в своем времени, и их временем был 1963 год, эпоха коротких стрижек, телевизоров-комодов и гаражной рок-музыки. Они танцевали в тот день, когда президент Кеннеди пообещал подписать договор о запрете ядерных испытаний и сказал репортерам, что он «не намерен разрешить нашим вооруженным силам увязнуть в болоте химерной политики и запущенной вражды в Юго-Восточной Азии». Они танцевали так, как танцевали когда-то Беви и Ричи, как танцевали мы с Сэйди когда-то, и они были прекрасны, и я их любил не вопреки их хрупкости, а благодаря ней. Я их и сейчас люблю.

Завершили они идеально, с поднятыми вверх руками, тяжело дыша, лицами к публике, которая тоже поднялась на ноги. Майк дал им полных сорок секунд похлопать в ладоши (удивительно, как быстро огни рампы могут превратить скромного левого защитника в полностью уверенного в себе артиста), а потом призвал к тишине. Постепенно она наступила.

— Наш режиссер мистер Эмберсон хочет сказать несколько слов. Он приложил немало усилий и творческого подъема в создание этого шоу, и я надеюсь, вы встретите его, не жалея ладоней.

Я вышел под свежий шквал аплодисментов. Пожал руку Майку и чмокнул в щечку Бобби Джилл. Они сбежали со сцены. Я поднял руки, прося тишины, и начал свою тщательно отрепетированную речь, объясняя им, что Сэйди не смогла присутствовать в этот вечер, и благодаря от ее имени им всех за их присутствие. Каждый хоть чего-то достойный оратор знает, что надо обращаться к каким-то конкретным лицам в зале, итак, я сконцентрировался на паре в третьем ряду, удивительно похожей на Маму и Папу из «Американской готики»[597]. Это были Фрэд Миллер и Джессика Келтроп, члены школьного совета, которые отказали нам в использовании школьного зала на основании того, что Сэйди, которую покалечил ее бывший муж, теперь надлежит игнорировать, насколько это возможно, по крайней мере.

Я успел проговорить каких-то четыре предложения, как меня прервали удивленные аханья. Следом начались аплодисменты — редкие в начале, они быстро переросли в овацию. Публика вновь вскочила на ноги. Я понятия не имел, чему они аплодируют, пока не ощутил легкое, осторожное пожатие у себя на руке выше локтя. Обернувшись, я увидел, что рядом со мной в своем красном платье стоит Сэйди. Волосы она причесала себе кверху и закрепила их блестящим венчиком. Ее лицо — обе его стороны — были видимыми. Я был растроган, открыв для себя, что представленные, в конце концов, следы ранений, не такие ужасные, как я боялся. Все-таки должна существовать где-то какая-то универсальная правда, но я был весьма ошарашен, чтобы думать дальше в эту сторону. Конечно, на те глубокие, рваные канавы и следы отцветающих рубцов на месте швов тяжело было смотреть. Также и на обвисшую кожу, и на неестественно расширенный левый глаз, который больше не мог моргать в унисон с правым.

Но она улыбалась той волшебной однобокой улыбкой, и в моих глазах была Еленой Троянской. Я обнял ее, и она обняла меня, смеясь и плача. Под платьем она дрожала всем телом, словно провод под высоковольтным напряжением. Когда мы с ней вновь повернулись лицами к аудитории, там уже все стояли, аплодируя нам, кроме Миллера с Келтроп. Эти осмотрелись, увидели, что одни там такие остались, с приклеенными к стульям задами, и тогда тоже неохотно присоединились к остальному народу.

— Благодарю вас, — сказала Сэйди, когда люди затихли. — Благодарю вас всех-всех-всех сердечно. Особая моя благодарность Эллин Докерти, которая объяснила мне, что, если я не приду, не посмотрю вам всем в глаза, я буду жалеть об этом всю остальную жизнь. А больше всего я признательна…

Крохотная заминка… Я уверен, что зал ее не заметил, и только я понял, как близко Сэйди была к тому, чтобы сообщить пятерым сотням людей мое настоящее имя.

— …Джорджу Эмберсону. Я люблю тебя, Джордж.

На что зал, конечно, просто взорвался овацией. В темные времена, когда даже мудрецы неуверенны, объяснение в любви всегда действенное.

Эллин повезла Сэйди — вымотанную — домой в десять тридцать. Мы с Майком выключили свет в «Грейндж-холле» в полночь и вышли во двор.

— Пойдете на послепремьерную вечеринку, мистер Э? Эл говорил, что будет держать харчевню открытой до двух, а еще он купил пара бочонков. Хоть и не имеет лицензии, и я не думаю, что его за это арестуют.

— Не сегодня, — ответил я. — Я весь измотан. Увидимся завтра вечером, Майк.

Поехал я к Дику, прежде чем пойти домой. Он сидел в пижаме на парадном крыльце, курил последнюю трубку.

— Довольно особый выдался вечер, — произнес он.

— Да.

— Эта молодая женщина показала характер. Сильный, как мало у кого.

— Конечно, показала.

— Вы по справедливости будет уважать ее, сынок?

— Буду стараться.

Он кивнул:

— Она этого заслуживает, как никто другой. Да и вы ведете себя порядочно, насколько я вижу. — Он бросил взгляд на мой «Шеви». — Сегодня, наверное, вы можете поехать туда на машине, поставите ее там, прямо перед домом. После сегодняшнего вечера, думаю, никто в городе на это и глазом не моргнет.

Возможно, он был и прав, но я решил, что лучше обезопаситься, чем потом сетовать, и пошлепал пешком, как это делал перед тем уже много ночей. Мне нужно было время, чтобы успокоились мои собственные разбуженные эмоции. Сэйди так и стояла в свете рампы у меня в глазах. Ее красное платье. Грациозный изгиб ее шеи. Гладкая щека… и рваная другая.

Когда я добрался до Бортевой аллеи и вошел, диван стоял сложенный. Я застыл, изумленно на это смотря, не уверенный, что должен подумать. А потом Сэйди позвала меня по имени — моему настоящему имени — из спальни. Очень нежно.

Там горела настольная лампа, бросая мягкий свет на ее обнаженные плечи и одну сторону лица. Глаза у нее блестели, смотрели серьезно.

— Я думаю, твое место здесь, — произнесла она. — Я хочу, чтобы ты был здесь. А ты?

Я снял с себя одежду и лег рядом с ней. Ее рука скользнула под простыню, нашла меня, начала ласкать меня.