Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Сорок первый — эта мысль уже даже не удивила. Ладно. Сначала живыми отсюда, остальное потом.

Он перевернулся на живот и подполз к краю.

Поле уходило под уклон к шоссе. Рожь стояла по пояс, белёсая поверху, а через неё тянулись свежие полосы от гусениц, примятые до земли. На шоссе, метрах в двухстах, горел танк — небольшой, угловатый, с короткой пушкой. Чешский, тридцать восьмой, отметил Климов и сам удивился. Из книжек. Из той жизни, где про войну читали перед сном.

Второй танк стоял дальше, у мостика, разув гусеницу. Возле него ни движения, ни звука. Остальные ушли вперёд, за поле, к гребню, откуда били противотанковые пушки. Их выстрелы сухо хлопали сквозь пулемётную трескотню.

Ближе, метрах в шестидесяти, тянулась короткая траншея с бруствером, развороченным гусеницами. Оттуда кто-то кричал — тонко, без слов. Крик обрывался, когда по брустверу проходила очередь.

Пулемёт сидел в кювете у шоссе, левее горящего танка. Климов видел вспышки и две серые каски над краем кювета. Ещё дальше, у обочины, пригибаясь, перебегали другие фигуры и пропадали в хлебах за дорогой.

— Что за окоп? — уточнил Климов.

Долгов с Шиловым переглянулись.

— Так охранение ж, — сказал Долгов. — Боевое. Мы ж им патроны несли, с вами, затемно. И хлеб. А тут танки. Охранение они проутюжили, а вас у воронки накрыло. Снарядом, что ли.

— Помню, — соврал Климов.

Он не помнил ничего. Шилов, кажется, это понял: опять прищурился и промолчал.

— Контузило меня, — пояснил Климов, не отрываясь от поля. — Голова гудит. Рота где?

— Там. — Долгов махнул за спину, на гребень. — С километр. Танки туда и пошли, а там пушки, прямой наводкой лупят. Одного так разорвало — башня улетела. Сам видел.

— В окопе кто?

— Наши. Охранение. Сколько живых — не знаю. Кричит вон.

Крик сошёл на ровный стон, на одной ноте.

Двадцать лет Климов объяснял чужим сыновьям, как это устроено. У пулемёта есть сектор, и сектор не бесконечный. У расчёта есть мёртвые зоны и есть секунды, когда меняют ленту или ствол. Этот пулемёт держал траншею и гребень, за которым стояла рота. На воронку он не отвлекался: там лежал убитый старшина, кому он нужен?

Слева от воронки вдоль поля шла межа, заросшая полынью, а за ней — сухая неглубокая канава. Канава тянулась к шоссе. Метров полтораста ползком.

На полигоне он гонял новичков по таким дистанциям с секундомером.

Страшно было так, что сводило живот. Климов отметил это и отложил. Курсантам он всегда говорил одно: бойтесь сколько влезет, руки пусть работают. Страшно? Бери больше, кидай дальше. Пока летит — отдыхай. А ничего так, хороший совет.

— Гранаты есть?

Шилов полез в подсумок и достал две гранаты с металлическими рукоятками, в рубчатых рубашках. РГД-33. Климов видел такие однажды — в музее, под стеклом. Он взял гранату, и пальцы, не спросив его, уверенно проверили механизм и запал. Пальцы знали эту гранату лучше хозяина.

Пусть знают, решил Климов. Потом разберёмся, кто тут кому хозяин.

— Долгов. Стреляешь как?

Долгов покраснел до ушей и потупился:

— Попадаю.

— Он белке в глаз попадает, — хохотнул Шилов. — Только стесняется.

— Видишь кювет со вспышками? — Климов показал рукой. — Бей по каскам. Не части, раз в полминуты. Попадёшь — хорошо, не попадёшь — пусть головы пригнут. Как там рванёт — прекращай.

— А вы?

— А я по делам. Шилов, вторую гранату мне. Сам со мной до межи. Как рванёт — к окопу. Три секунды бежишь, падаешь, откатываешься. Снова.

Шилов отдал гранату и хмыкнул.

— Это чего вы по-учёному, товарищ старшина? Раньше проще было: «Шилов, вперёд, мать твою за ногу».

— Раньше голова меньше болела, — сказал Климов и пополз.

Межу проскочили быстро. Шилов залёг в полыни, Климов перевалился в канаву.

Канава пахла пылью и сухой травой. Климов полз на локтях, винтовку держал на сгибах рук: тело само не давало ей ни звякнуть, ни чиркнуть по земле. Над головой с шелестом шли пули. Пулемёт бил по траншее и по гребню, до канавы его внимание не доставало.

Позади хлопнул винтовочный выстрел. Пулемёт споткнулся и тут же ответил длинной очередью — по воронке. Через полминуты ещё выстрел.

Умница, подумал Климов. Не частит.

Восемьдесят метров. Пятьдесят. Канава мелела, и он полз почти плашмя, щекой по сухой земле. Сердце — чужое, молодое, здоровое — било так, что отдавалось в контуженное ухо. Хорошее сердце. Он уже забыл, что такие бывают.

В двадцати метрах от кювета Климов замер.

Немцы переговаривались. Он не понимал ни слова: немецкого не знал, кроме того, что кричат в кино. Один голос раздражённый, второй ленивый.

— Los, los! Mach schneller!

— Ja doch…

Звякнул металл. Пулемёт замолчал.

Меняют ствол, понял Климов. Секунд десять.

Он привстал на колено и бросил. Вторая граната ушла следом, чуть дальше, за кювет. Климов упал лицом в землю. Считай, отдохнул.

Рвануло дважды, коротко и плоско. По спине прошлась земля.

Он вскочил раньше, чем осела пыль, и пробежал оставшиеся метры, низко и зигзагом, с винтовкой у плеча. В кювете лежали двое. Третий, совсем мальчишка, без каски, сидел, привалившись к откосу, и тянул из кобуры пистолет. Пальцы у него не слушались.

Климов выстрелил ему в грудь с пяти шагов.

Мальчишка дёрнулся и сполз набок. На бледном лице с белыми ресницами застыло удивление.

Климов передёрнул затвор. Руки спокойно сделали своё дело, но потом затряслись. Он прижал их к винтовке и подождал. Двадцать лет учил. Вот как это, оказывается, выглядит с другой стороны.

Справа, за дорогой, закричали. Из ржи поднялись двое и побежали к кювету. Климов выстрелил, промахнулся, выстрелил ещё. Первый упал. Второй нырнул в хлеба и затих.

Пулемёт было не унести — впереди раненые, а руки одни. Климов выдернул ленту, снял ствол и швырнул его подальше в рожь. Потом пошёл назад по канаве, пригибаясь и не оглядываясь. На одном месте дольше пары минут не сидеть. Это он тоже говорил курсантам.

Траншею танк проутюжил вдоль. Стенки осыпались, бруствер сполз внутрь, из земли торчал раздавленный ящик и чей-то ботинок с обмоткой. Шилов сидел на дне и держал за плечи парня, который выл, запрокинув голову. Левая нога у парня ниже колена лежала неправильно, вывернутая, штанина набрякла тёмным.

Ещё двое лежали рядом. Один лицом в землю, неподвижно, и Климов, глянув на затылок, понял