Дом Давида - Клод Опусов Старший

Авиафар говорил, что больше всего его поразило не то, что Саул мёртв, — это в Секелаке знали с утра по лицу гонца, — а то, кто принёс венец. Моисею было велено изгладить память Амалика. Последним это слово получил Саул и не исполнил: Агага оставил, лучшее из стад оставил, и с тех пор слова этого никому больше не передавали. Амалик жив. Он сжёг Секелак, а через три дня сын амаликитянина положил венец Саула к ногам Давида.

Давид взял свою одежду за ворот и разодрал её. За ним разодрали одежды все, кто был с ним. Они били себя в грудь, плакали и постились до вечера — о Сауле, об Ионафане, о народе Иуды и о доме Израиля, потому что их поразил меч. Авиафар заметил, что Иуду Давид назвал прежде Израиля, и заметил, что так назвали все.

Вечером Давид снова позвал вестника и спросил, чей он. Сын пришельца, амаликитянина, ответил тот; пришелец — значит, живущий среди Израиля, не свой и не чужой. Давид спросил: как же ты не побоялся поднять руку, чтобы погубить помазанника Господня? Позвал одного из отроков и велел: подойди, убей его. Отрок подошёл и ударил, и тот умер. Над телом Давид сказал: кровь твоя на твоей голове. Твои уста свидетельствовали против тебя, когда ты сказал: я убил помазанника Господня.

Дважды Давид сам не поднял руки на помазанника — у Енгадди и у холма Эхела, и об этом написано у нас. В третий раз он не дал этого сделать другому, хотя тот уже сделал. Или сказал, что сделал. Для Давида это было одно и то же: человек сам назвал себя, и Давид поверил ему на слово. Авиафар сказал мне, что награды тот так и не понял: он думал, что принёс царю царство, а принёс свои уста.

Венец и запястье Давид не надел ни в тот день, ни после. Он отдал их Авиафару, и тот положил их в короб за ефодом. Когда Ковчег встал на Сионе, их принесли к нам. Теперь они лежат в ларе рядом с табличками дома Фарры из Ура. В тех табличках записано, что после Потопа царство спустили с неба: венец, тиара, скипетр и посох лежали перед Ану, пока их не отдали людям, и первым царём в Кише был пастух. Здесь венец лежал не перед Ану, а на земле у ног пастуха, и принёс его амаликитянин в мешке. Больше я к этому ничего не прибавлю. Венец лёгкий, медный, с тонким золотом по краю. Запястье — простое, золотое, с застёжкой, разогнутой, видно, при снятии.

Потом Давид сложил плач о Сауле и Ионафане и велел научить ему сынов Иуды. Записан он не у нас, а в книге Прямого: её ведут певцы, и что в неё попало, то поют. Я слышал этот плач в Кариафиариме ещё до того, как увидел самого Давида: его пели девушки у колодца, путая слова, и мой отец, проходя мимо, всякий раз замедлял шаг. Весь я его здесь не кладу — он лежит у певцов. Кладу то, что остаётся в ушах.

Начинается он так: поставь столп, Израиль, над убитыми на твоих высотах. Столпа никто не поставил. Ставили потом другие — себе. Трижды в нём сказано: как пали сильные. Есть там строка о Гефе и Аскалоне: не несите этой вести туда, где ей обрадуются дочери иноплеменников. И есть строка, которую в Кариафиариме девушки пели тише остальных: об Ионафане, брате, чья любовь была дивнее любви женской.

Завет Ионафана и Давида о семени «до века» лежит у нас на глине, при Ковчеге. Ионафан сам принёс его деду, и дед слушал его в наперснике. Мой отец написал о нём: его ещё спросят. Плач певцов об этом завете не говорит ни слова. Певцы поют о том, что было между двумя людьми. Глина держит то, что было между двумя домами.

Одну строку плача я не могу пропустить, потому что она касается нашего дела. Горы на Гелвуе, поёт Давид, пусть не сойдёт на вас ни роса, ни дождь, пусть не будет на вас нив начатков, потому что там брошен щит сильных, щит Саула, не помазанный маслом. Росу и дождь не отнимают песней. Росу мерят люди постов — ходят ночью вдоль склонов и кладут на неё ладонь; дождь водит Адад, Господин Бурь, так сказано в книгах Господина Командования. Давид просил у неба того, чем небо не распоряжается по просьбе певца. Что стало потом с росой на Гелвуе, я не знаю: никто из нашего дома туда больше не ходил. Пишу только, что строка есть и что её поют.

Кончается плач словами: как пали сильные и погибло оружие войны. Девушки у колодца пели «погибло» протяжно, на два вздоха. Отец однажды остановился и сказал мне, что оружие войны — это не мечи. Кого он имел в виду, он не сказал, а я не спросил.

В ту же осень, по счёту отца, с холма над Кариафиаримом было видно три огня, как и прежде. Мигающего ещё не было. Он появился позже, через три года, и о нём сказано в зачине.

Старший из гаваонитских дровоносов пришёл к нам в Кариафиарим в сумерки, с пустой верёвкой на плече: вязанку он сбросил у Шатра, а верёвку снять забыл. Шёл он, видно, без отдыха: плечи у него были в древесной трухе, и пот прочертил в ней дорожки. Это тот самый, что когда-то вынес отцу из Номвы горелый короб. Кариафиарим — тоже их город, один из четырёх, и дорогу к нашему порогу он знал. Садиться он не стал. Сказал отцу с порога, что сегодня у них под Шатром Израиль бился с Израилем, у самой воды, и что он пришёл спросить, можно ли завтра брать из источника воду для Шатра. Отец спросил только, чьи бились. Старик ответил: одни пришли из Манаима, другие из Хеврона.

Отец ответил по книгам Господина Командования: источник остаётся чист, нечист тот, кто коснётся мёртвого. Пусть мёртвых уносят одни, а воду носят другие. Старик кивнул, как кивают, запоминая, и только тогда сел и стал рассказывать — по порядку, загибая пальцы там, где было что считать. Это было на другой год после Гелвуя; мне было восемнадцать, и я стоял за отцовым плечом.

Из всего, о чём эта табличка, своими глазами