Дом Давида - Клод Опусов Старший
По обе стороны одной воды два дома сели не сразу. Сначала Давид спросил. Плач по Саулу в Секелаке уже пели, люди сидели на узлах и ждали, куда их поведут, а Давид не трогался с места, пока Авиафар не встал перед ним в ефоде у обгорелых ворот и не повторил вслух его вопрос: подниматься ли ему в один из городов Иуды. Какой город, Давид в первый раз не спросил.
Ответ пришёл ночью, как приходил Давиду в годы гонения. Авиафара окликнули от колодца, вычищенного до камня; там стоял человек в сером плаще, в пыли до колен; собаки на него не лаяли. Он сказал: иди. Авиафар повторил, человек кивнул и ушёл к горам. Одного слова Давиду было мало: городов в Иуде много, и в каждом свои старейшины и своя память о Сауле. Вечером Авиафар снова стал в ефоде у ворот, и Давид спросил второй раз — куда. Во вторую ночь человек в сером плаще пришёл снова и сказал: в Хеврон.
Прежде с постов приносили Авиафару дорогу и срок: иди, гонись, запрётся; в первую ночь принесли то же «иди». Во вторую принесли имя. Именем отвечает наш сгиб — так в Массифе вышел Вениамин, у Геффема вышел Ионафан, — но наперсник лежал тогда у отца в Кариафиариме, и о Хевроне его не спрашивал никто.
В Хеврон Давид поднялся с обеими жёнами — с Ахиноом из Изрееля и с Авигеей, женой Навала из Кармила. Так её звали и в Хевроне, хотя Навала давно не было: имя мужа держится за женщиной дольше, чем муж. Люди Давида поднялись с ним, каждый со своим домом: шли с юга, вверх, со стадами и с детьми на ослах, а сразу за Давидом шёл Авиафар с ефодом и с коробом, в котором лежали венец и запястье Саула. Хеврон стоит на склоне над своим источником, и всех он не вместил; люди сели по городам вокруг. Скоро пришли мужи Иуды — из тех самых городов, куда недавно гнали стада из добычи Амалика, — и помазали Давида там же царём над домом Иуды. Помазали сами, без пророка: Самуила не было в живых. Нашего дома там не было тоже: мы пришли в Хеврон позже, и об этом — в своём месте.
Там же Давиду донесли, что Саула похоронили мужи Иависа Галаадского, и он послал к их старейшинам гонцов. Начиналось его слово с благословения: Иавис сделал милость помазаннику Господню и положил его в землю вместе с Ионафаном, и за это будет им добро — от Господа и от самого Давида. Кончалось оно советом быть крепкими: Саула больше нет, а Давида дом Иуды помазал царём над собою. Первая половина была о мёртвом, вторая — о живом. Кости Саула и Ионафана лежали у них под деревом на ниве, у межи. Что ответил Иавис, Авиафар не знал; первым в списке земель Иевосфея стоит Галаад.
Авеннир, сын Нира, начальник войска Саула и родня ему, ушёл с Гелвуя живым — тот самый, что спал под Эхелой у колеса царского возка, положив руку на меч. Иевосфея, сына Саула, который на Гелвуе не был, он взял из стана и увёл за Иордан, в Манаим. Манаим — те самые Станы у Иавока, где Иакову вышел навстречу стан Бога; люди Авеннира и потом, возвращаясь туда, говорили просто: в стан. Там Авеннир сделал Иевосфея царём над Галаадом и Фасири, над Изреелем, Ефремом и Вениамином и над всем Израилем. В Изрееле тогда сидели иноплеменники, так что список был длиннее царства.
Иевосфею было сорок лет. По счёту Манаима он царствовал два года, Давид над домом Иуды в Хевроне — семь лет и шесть месяцев. Кладу оба счёта. Понимаю их так: в Манаиме считали от помазания, а поставил Иевосфея Авеннир сразу, словом и войском, помазали же позже — кто и чем, мне не сказали; ни ефода, ни наперсника там не было. Война домов шла дольше двух его лет: у источника Гаваона его отроки уже бились, а царём по счёту Манаима он ещё не был.
К источнику Авеннир пришёл из Манаима с отроками Иевосфея, Иоав, сын Саруии, — из Хеврона с отроками Давида. Источник бьёт под круглым холмом, а на холме, в двух бросках камня над водой, стоит Шатёр: гаваонитяне унесли его к себе из Номвы, когда нести его было больше некому, и носят ему дрова и воду, как носили при Иисусе. В то утро они поднимались к Шатру с вязанками и видели всё сверху.
Два отряда, рассказывал старик, подошли к воде почти в одно время, с востока и с юга, и сели — одни по эту сторону источника, другие по ту, — как садятся по обе стороны межи, когда спорят о поле. Сидели долго, и сверху было слышно, как бежит вода. Водоносы с кувшинами стояли на склоне и ждали. Потом Авеннир крикнул через воду: пусть встанут отроки и поиграют перед нами. Иоав ответил: пусть встанут.
Вышли двенадцать вениамитян из отроков Иевосфея и двенадцать отроков Давида. Старик пересчитал их сверху, как пересчитывают вязанки: двенадцать у одного берега, двенадцать у другого. Сперва, говорил он, и вправду было похоже на игру: отроки стали на ровном месте у воды, как становятся борцы на току в праздник, и мерили друг друга глазами. Потом сошлись парами; каждый схватил своего за голову и ударил мечом в бок, и упали все разом, все двадцать четыре, будто их положила одна рука. На ногах не остался никто, и сказать, чья взяла, было некому. Какое-то время на обоих берегах стояла тишина, и снова стало слышно воду.
Место это с тех пор зовут Уделом коварных. Удел — слово землемеров, доля по жребию; здесь каждый отмерил себе долю сам. Имя, уверял старик, придумали не в Гаваоне. Верю: о коварстве в Гаваоне не любят говорить со времён заплесневелого хлеба.
Потом с обоих берегов закричали разом и пошли через воду. Бой шёл у источника и по склонам, среди камней, жестокий, какого старик не видел за всю жизнь при Шатре. Женщины увели детей за Шатёр. Мужчины стояли наверху, с дровами за спиной, и не сошли ни к тем, ни к другим: их отцы клялись Шамашем, лицом