Дом Давида - Клод Опусов Старший

Когда он ушёл, отец долго сидел на пороге. Потом сказал, не мне, а в темноту, что у Шатра в Гаваоне нет никого из нашего дома. Идти туда теперь было нельзя: у воды лежали мёртвые, а Ковчег стоял здесь.

Были там все три сына Саруии — Иоав, Авесса и Асаил. Люди Иоава рассказывали мне о том дне много раз, в Хевроне и потом на Сионе, и каждый — со своего места погони. Асаил был лёгок на ногу, как серна в поле. Он погнался за Авенниром и не сворачивал ни вправо, ни влево, словно между ними натянули шнур. Авеннир уходил в доспехе, вверх по камням, тяжело; Асаил бежал налегке, и шнур с каждым шагом становился короче.

Авеннир оглянулся на бегу и спросил, Асаил ли это. Тот ответил: я. Авеннир велел ему свернуть, всё равно куда, схватить любого из отроков и взять себе его доспех. Асаил не свернул. Авеннир окликнул его второй раз, уже зло: отстань, или я уложу тебя здесь, — с каким лицом я тогда покажусь Иоаву? Возвращайся к брату. Асаил бежал за ним, как бежал.

Тогда Авеннир, не оборачиваясь, ударил его задним концом копья — в пах, и копьё вышло у Асаила со спины. Там же он упал и там же умер. Всякий, кто добегал до того места, останавливался и дальше не бежал, будто там кончилась дорога. Иоав и Авесса не остановились.

Удар люди Иоава рассказывали двояко. Одни говорили, что Авеннир бил тупым концом, чтобы остановить, а не убить, и Асаил сам набежал на древко всей своей быстротой. Другие — что задний конец копья у Авеннира был окован, как у всех старых бойцов Саула, и Авеннир знал это лучше всех. Кладу оба. Иоав держался второго.

Иоав и Авесса гнали Авеннира до заката — до холма Амма, что против Гаи, на дороге в пустыню Гаваона. Солнце садилось у погони за спиной. Вениамитяне, уходившие с Авенниром, сбились там в один отряд и встали на вершине холма, и снизу их было видно, как на ладони. Авеннир окликнул Иоава сверху: вечно ли мечу пожирать? Разве ты не знаешь, что в конце будет горько? Долго ли ещё ты не скажешь людям, чтобы отстали от братьев наших? Авесса потом говорил, что узнал этот крик: так же, с горы напротив, Давид кричал у Эхелы Авенниру, что тот не устерёг своего господина. Теперь с горы кричал Авеннир. Иоав поклялся Господом: не заговори Авеннир — гнались бы до утра, каждый за своим братом. Потом затрубил в трубу, и погоня встала.

Слово «брат» в тот вечер сказали оба. Утром, у воды, его не сказал ни один.

Всю ночь Авеннир с людьми уходил долиной, перешёл Иордан и пришёл в стан, в Манаим. Иоав вернулся с погони затемно и собрал людей у огня. Из отроков Давида недосчитались девятнадцати и Асаила; вениамитян у Авеннира легло триста шестьдесят. Своих люди Иоава считали по именам, чужих — по счёту, а Асаила ставили отдельно.

Асаила понесли с собой на плащах, сменяясь, и по дороге, в Вифлееме, положили в гробницу отца — ночью, при факелах, не дожидаясь утра. Иоав с людьми шёл всю ночь, и рассвело им в Хевроне.

Той осенью отец поднялся на наш холм и насчитал три огня постов Командования, ровных, как и год назад. Мигающего ещё не было. Посты видели и источник, и холм Амма, как видят всё; ни к Авиафару, ни к нам с них не спустился никто. Гаваонитяне носили Шатру воду из того же источника, по слову отца.

Люди Иоава говорили мне, что всю дорогу до Хеврона он шёл первым и ни разу не назвал Авеннира по имени. В Иуде такие долги на глине не пишут. Их помнят.

Кариафиарим стоит на меже Иуды и Вениамина, и война двух домов обходила наш холм, как вода обходит камень. Шла она долго, и войной её звали больше по привычке: больших битв после источника Гаваона не было — были набеги, угнанные стада, засады у бродов и новые могилы у дорог. Кто берёт верх, у нас узнавали не по вестям, а по дороге под холмом. На юг, к Хеврону, шли всё чаще, поодиночке и родами, с детьми на ослах; на север, к Иордану, — всё реже. Дом Давида креп, дом Саула слабел, и оба, если смотреть с нашего холма, шли в одну сторону. Ночью с того же холма видны огни постов над гребнями, днём — эта дорога. За Ковчегом во все эти годы не пришёл никто. К наперснику пришёл один человек, и эта табличка о нём.

Дом Давида рос и так, как растёт всякий дом. В Хевроне у него родились шесть сыновей, и у каждого своя мать: первенец Амнон — от Ахиноом из Изрееля, Далуиа — от Авигеи, той, что легла лицом в пыль на дороге под Кармилом, Авессалом — сын Маахи, дочери Фолми, царя Гессура, Орния, сын Феггиф, — дома его звали Адонией, — Саватия, от Авитал, и последним Иефераам, от Эглы. Имена я сверил потом по спискам Иосафата-напоминающего.

За Иорданом, в Манаиме, царём сидел сын Саула, а дом держал Авеннир, сын Нира, — держал, как держат шатёр в сильный ветер: за все верёвки сразу, никому их не доверяя. Сына Саула в Манаиме звали Иевосфеем, а в Гаваа, где он вырос, — Мемфивосфеем, и Авеннир звал его по-гаваански; тем же именем в доме Саула назвали и сына Ионафана — в честь дяди: это имя там давали, как у нас дают имя деда. Здесь я зову его Иевосфеем, как звали там, где он сидел царём. Что было в Манаиме, я знаю от вениамитянина из Гаваа, одного из тех двадцати, что ходили потом с Авенниром в Хеврон; после смерти Авеннира он остался при Давиде, и я застал его у ворот царского дома.

У Саула была наложница, Ресфа, дочь Аии; в Манаиме её звали дочерью Иала. Однажды Иевосфей при людях спросил Авеннира, зачем тот вошёл к наложнице его отца. Спрашивал он не о женщине, а об отцовском месте, и в Манаиме это понял всякий. Вошёл ли он к ней, Авеннир не сказал ни да, ни нет: