Гимны - Клод Опусов Старший
Тысяча лет — счёт не наш. О тысяче родов Господин Командования пишет: счёт не людской. Ануннаки живут по шарам Нибиру, а шар — три тысячи шестьсот наших лет; тысяча лет для них — меньше трети шара, вчерашний день и есть. В песни Моисея перед смертью Господин Командования не поправил ни строки, а об одном слове написал: «вовек» — слово людей, у них и счёт шаров конечен. Там же прибавлено: для тех, кто будет петь, шар и вечность — одно. Для меня вчерашний день — ночь, когда горел Дом. С неё прошло больше пятидесяти лет.
Человек в этой молитве — трава: утром зазеленела, к вечеру опала и высохла; годы свои мы тянем, как паук тянет нить. На следующей строке старик поднял на меня глаза: «Наших лет — семьдесят, у сильных — восемьдесят». Сильным я себя не считал. В табличках Энки люди до воды жили почти до тысячи лет — до той самой тысячи, что в молитве как вчера, — и до неё не дожил никто.
Кончается она просьбой — обернуться и не медлить, насытить утром милостью, дать радости столько дней, сколько было дней смирения, и чтобы на поющих было сияние Господа, а дело их рук шло прямо. Сияние, о котором он просил, в связке зовётся славой: это светящееся облако над Шатром. Над Шатром в Силоме оно стояло до весны после смерти Елеазара и ещё раз встало над Домом, когда Ковчег ставили под крылья; над каналом его не видел никто. Старик просил его, как просят хлеба на завтра.
Допев, он сказал: теперь у тебя всё, что было у меня, — и ушёл, опираясь на внука. Воск с его молитвой я в ту же ночь перенёс на глину и положил первым.
Остальное в этой табличке пели мне сыны Асафа раньше, в разные годы у воды, — и тоже о пустыне и о море.
Ночную песнь Асафа пел певец из его сынов, который в те годы не спал ночами; таких у канала было много. Перед ней он сказал: на конец; за Идифуна; Асафу; песнь под струны. «На конец» певцы толкуют надвое: петь до конца, не обрывая, и — тому, кто доводит песнь до конца. Кладу оба. Пел он о ночи, когда руки сами тянутся вверх, а душа не принимает утешения; глаза опережают стражу, слов нет. Он перебирает дни древние и годы вековые и спрашивает, неужели Господь отринул навсегда и милость Его кончилась от рода к роду. Здесь голос смолк, и долго говорили одни струны; так поют на этих местах. Потом он запел о воде. Воды увидели Бога и испугались, бездны смутились, облака подали голос, и голос Его грома был в колесе. Колесом певцы зовут колесницу. У Господина Командования над передними рядами египтян прошла колесница, и кони взбесились от рёва и огня. Грома там нет; есть рёв. Последнюю строку певец спел тише других: «Путь Твой лёг по морю, и следов Твоих никто не узнал». Следов и не могло остаться: вода встала на место, когда Адад отпустил ветер. У канала за баркой с ячменём вода сходится сразу, и следа за ней тоже не видно. Кончается песнь тем, что Бог вёл народ, как овец, рукою Моисея и Аарона.
В новомесячие сыны Асафа поют у воды другую. Перед ней говорят: на конец; о давильнях; Асафу. О давильнях — значит осенняя: в Иудее её пели, когда топчут виноград; у канала давилен нет, а поют её в ту же пору. Она зовёт радоваться Богу, взять тимпан, сладкие гусли с кифарой и трубить в новомесячие. Трубить у канала не в чем. На каждом «трубите» старший бил ладонью по колену. Дальше в ней устав, данный Иосифу, когда он выходил из Египта и услышал язык, которого не знал. Этот язык я слышу каждое утро в доме казны и читаю на нём за ячмень. Потом говорит Сам Бог: Он снял ношу с плеч народа и отпустил его руки от корзины, на крик в беде ответил из тайника бури и испытал у воды Препирательства. У Рафидима, пишет Господин Командования, над долиной стояла колесница, и рука её была сокрытой; там же место назвали Искушением и Препирательством. Потом запрет — чтобы не было у народа бога недавнего. Кончается песнь мёдом из скалы, которым Бог насытил бы народ, если бы тот слушал. Халдеи в эту ночь смотрят с верха башни на молодой серп. В табличках дома Фарры новомесячие — день Нанны, господина Луны: в Уре в этот день царь садился за его стол.
Вразумление Асафа поют не на праздник, а для учения. Записывал я его за учителем из сынов Асафа: он сажал мальчиков квартала у воды, говорил им её имя — вразумление Асафу — и пел по куску в вечер, а они повторяли, пока не запомнят. Начинается песнь с того, зачем её поют: чтобы не спрятать от детей того, что слышали от отцов, и чтобы другой род, сыновья, что ещё родятся, узнал и рассказал своим. Мальчики у воды и были тем родом: все они родились у канала. Пишу для того же.
Чудеса песнь начинает в полях Таниса. Потом море: Бог рассёк его, провёл их и поставил воды, как мех. Мальчик спросил, как вода стоит мехом. Учитель взял у женщины мех, набрал из канала и завязал: вот так — стоит и не льётся. У Господина Командования вода стояла стеной справа и слева. Кладу оба.
На строке об облаке днём и огне всю ночь я остановил учителя и рассказал мальчикам из книг: сорок лет над станом шла колесница, шагом человека. Они слушали и смотрели на небо над каналом, где не шло ничего. Воду из скалы песнь пускает реками, будто из великой бездны. В книгах Господина Командования под скалой стояла вода его поста; мальчики посмотрели на канал, который здесь копали руками.
На хлебе учитель остановился сам. Бог отворил двери неба и пролил им ман, и дальше: «Человек ел хлеб посланников». Мальчики спросили, какой он на вкус. Учитель не знал; я сказал: как лепёшка с мёдом, так записано. В книгах Господина Командования ман — не хлеб неба, а паёк Командования: такой пищей кормят тех, кто несёт службу на Небесной станции Игигов, и сыпали его сорок лет по счёту ртов. Певцы назвали его хлебом посланников. Перепелов песнь сыплет, как пыль, а