Гимны - Клод Опусов Старший

Казни Египта песнь перечисляет, и мальчики загибали пальцы: кровь в реках, пёсья муха, жабы, ржа, саранча, град на лозы, иней на сикоморы, скот — граду, добро — огню, первенцы в шатрах Хама. Послал Он на них, поёт Асаф, злых посланников. У Господина Командования это его посланники, и Губитель — посланник с оружием; злыми он их не зовёт. Кладу рядом.

Дальше Бог вывел народ, как овец, ввёл на гору, что стяжала Его десница, и разделил им землю по шнуру. Шнуры эти я знаю по связке: на коже раздела Финеес выкладывал уделы обрезками крашеной шерсти от завес, а межи сняты с чертежа, что Шамаш разложил на плитах Места Приземления.

Силом в песни оставлен, а силу их Бог отдал в плен и красу их — в руки врага. Мальчики спросили, что такое сила. Учитель сказал: Ковчег. В связке на тот день Мариоф записал слово женщин Силома — ушла слава, взят Ковчег — и своё: взяли его не у постов, а у нас. Младший спросил меня, в плену ли он теперь. Я сказал: не в плену. Больше я ему не сказал.

Потом строка, на которой мальчики засмеялись: «Встал Господь, как встают от сна», — как сильный, протрезвевший от вина. Хранители так о Господе не пишут. Певцы поют. Песнь я не правлю.

Конец её — выбор. Шатёр Иосифа Бог отринул и Ефрема не избрал, а избрал Иуду и гору Сион; святыню поставил, как у единорогов. Единорогами мальчики зовут быков Адада на синем кирпиче ворот Иштар: сбоку у каждого виден один рог. Последним Он избрал Давида, раба Своего, и взял его от стад, от овец с ягнятами, пасти Иакова. Пас он их, поёт Асаф, в незлобии сердца и вёл умелыми руками.

На этом учитель отпустил мальчиков. Они разошлись загонять коз квартала, и один, уходя, пел последнюю строку на свой лад.

Вечером, когда я возвращаюсь из дома казны с ячменём, вдоль канала гонят домой коз квартала. Гоняет их мальчик, внук одного из сынов Асафа. Пастухом его зовут в шутку, а он не шутит: палка у него своя, обожжённая с конца, и коз он знает по именам. В тот вечер он шёл за ними и пел — не так, как поют певцы, а так, как поют себе: громко там, где помнил, и тихо, где нет. «Господь пасёт меня», — пел он, и дальше о том, что нужды не будет ни в чём, что на траве Он укладывает и у тихой воды кормит, что и тенью смерти идти не страшно, когда рядом Его палка и посох. Тихой воды у канала много, она стоит в отводных канавах, и козы пили из неё, пока он пел. Трапезу перед врагами он спел, глядя на халдейского сторожа у плотины, елей на голове — проведя ладонью по вихрам, Его чашу, что пьянит, как лучшее вино, — подняв пустую руку. Последняя строка — о доме Господнем, где он будет жить долгие дни. Дома он не видел: он родился у канала.

Я спросил, от кого он её знает. От деда, сказал он; дед говорит, это Давида, он пел её, когда был, как я, при стаде. Певцы над этой песнью говорят только: песнь под струны, Давиду. Случая они не называют. Мальчик назвал свой. Пастырем в табличках дома Фарры зовут царя: когда царство спустили с неба, с ним спустили и посох, и первым царём после воды там назван пастух.

Ночью я развязал связку и нашёл табличку Ахитува, сына Амарии, — о роге в Ефрафе; он свёл её из отцовского воска и из слов Иессея. Первое, что Ахитув прочёл о Давиде, — строка, вжатая чужой рукой в край последней таблички Овида: а Иессей родил Давида. В вечер, когда Самуил вылил мальчику на голову елей, мальчик ушёл к стаду, хотя его никто не посылал, и сел на камень над загоном, лицом к гребням. Пастухи, пишет Ахитув, знают огни постов лучше нас: смотрят на гребни все ночи подряд и зовут каждый огонь по-своему, как зовут колодцы. Иессей поднялся к нему и спросил, на что он смотрит. Мальчик ответил: считаю. Сколько, старик не спросил, и Ахитув, записывая, об этом пожалел.

Сколько, видно по краям. На краю той осени, когда войско ходило на Амалика, Амария насчитал четыре: южного, что стоял над дорогой в пустыню, не стало. Перед лощиной у Сокхофа Ахитув вырезал на палке четыре черты — на торце, там, где людей не режут. Между этими краями мальчик и сидел на камне. Четыре — ответ, которого Иессей не спросил. Я не считаю.

Дед пастушонка, певец из сынов Асафа, пел мне в ту же осень ночную песнь Давида. Перед ней он сказал: на конец; о давильнях; песнь под струны Давиду. О давильнях — значит осенняя. Сложил её, говорит певец, мальчик на том самом камне. В ней ночь: небеса — дело Его пальцев, луна и звёзды, которые Он поставил. «Что такое человек, что Ты помнишь о нём?» Дальше песнь говорит, что человек поставлен немного ниже посланников, увенчан славой и честью и под ноги ему положены овцы, волы, звери поля, птицы и рыбы, что ходят тропами морей. На строке о хвале, которую Бог сложил из уст младенцев, старик кивнул на внука: тот спал у стены, не выпустив палки.

Посланниками певцы зовут тех, кто сходит с неба. В песни Моисея перед смертью они названы вестниками, и Господин Командования пишет там: вестниками Моисей назвал старших из нас, для людей всякий, кто сходит с неба, — вестник. В табличках Энки человека сделали, наложив образ Ануннаков на существо Абзу; образ дали, а долготы их дней не дали. Немного ниже — так и есть.

Утром, на восходе, сыны Асафа поют у воды песнь о небесах; перед ней старший говорит: на конец; песнь под струны Давиду. Небеса в ней рассказывают славу Божию, твердь — дело Его рук; день передаёт дню слово, ночь ночи — знание; нет речи и нет слов, в которых не был бы слышен их голос, и звук их выходит по всей земле. Потом строка: «В солнце Он поставил шатёр Свой». Солнце выходит из него, как жених из брачного покоя, радуется, как исполин,