На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов
Я слушала, и по моей коже пробежали мурашки. Сюжет был мне до боли знаком! Лермонтов напишет свою знаменитую поэму «Тамбовская казначейша» еще очень нескоро, но, видимо, история, вдохновившая его, уже жила в гусарских байках.
— Этот стаг'ый хг'ыч прятал ее от всего света, — продолжал Денисов, увлекаясь. — Но наш пог'учик ее увидел. И влюбился, как мальчишка. Но как подобраться к жене казначея? У того ведь дом полная чаша, слуги, замки. И тогда пог'учик г'ешил бить повег'ного. Он знал, что стаг'ик страсть как любит каг'тишки.
Гусар сделал эффектную паузу, глядя на меня горящими глазами.
— Пог'учик назанимал денег у всего полка и заявился к казначею игг'ать в штосс. Игг'али всю ночь. Сначала стаг'ик выигг'ывал. Пог'учик спустил всё: деньги, коляску, лошадей, даже свои эполеты пг'оигг'ал! Казначей потиг'ает г'учки, злог'адствует. А пог'учик сидит бледный, бг'осает на стол последний куш и говог'ит: «Ставлю всё пг'отив вашей жены, господин казначей!»
Я невольно ахнула, хотя и знала финал. Мой мозг из двадцать первого века бунтовал против того, чтобы женщину ставили на кон, как крепостную девку или породистую кобылу, но сердце замирало от этого дикого, первобытного азарта.
— И старик согласился?! — возмущенно выдохнула я.
— Жадность фг'аера сгубила! — рассмеялся Денисов. — Он думал, что фаг'т на его стог'оне. Удаг'или по г'укам. Стаг'ик мечет каг'ту... и тут пог'учик откг'ывает свою. Убита! Банк взят!
Денисов с такой силой хлопнул ладонью по колену, словно сам только что выиграл миллион.
— Вы бы видели, что там было, Анна! Стаг'ик в обмог'ок, слуги в кг'ик. А кг'асавица-жена вышла из спальни, посмотг'ела на это всё, сняла с пальца венчальное кольцо, бг'осила его в лицо старому мужу и молча ушла с нашим пог'учиком в ночь! Сели в наемную телегу и поминай как звали!
В карете повисла тишина. Я переваривала услышанное.
— Какое варварство, — наконец произнесла я, качая головой. — Разыграть живую женщину в карты. Вы, мужчины девятнадцатого века, просто дикари, Вася. Настоящие, первобытные дикари.
Денисов ничуть не обиделся. Он наклонился ко мне, и его губы оказались в миллиметре от моих.
— Дикаг'и, г'афиня, — бархатным шепотом согласился он. — Но пг'изнайтесь честно: вам ведь чег'товски нг'авится эта дикость. И вы бы сами не отказались, чтобы г'ади вас кто-нибудь пошел ва-банк.
— Ради меня не нужно играть в карты, полковник, — я лукаво улыбнулась, зарываясь пальцами в его темные кудри. — Я сама могу купить любого казначея вместе с его банком.
— Знаю, моя повелительница, — гусар жадно прильнул к моим губам, обрывая все разговоры.
Карета продолжала свой путь сквозь спящие тамбовские степи. Провинция оказалась вовсе не такой скучной, как я думала, а гусарские байки согревали кровь лучше любого шампанского.
глава двадцать первая
Глава 18. Гусарский приказ и чернила памяти
Наше тамбовское лето, казавшееся бесконечным золотым сном, оборвалось резко, как струна на перетянутой скрипке.
Сентябрь только начал золотить верхушки берез в парке моего имения, когда однажды на рассвете во двор влетел всадник на взмыленной, тяжело дышащей лошади. Это был не местный почтарь. Серая от дорожной пыли форма с красными кантами выдавала в нем армейского курьера.
Мы с Денисовым еще спали, когда раздался настойчивый стук в дверь нашей спальни.
Василий мгновенно, с инстинктом старого вояки, открыл глаза и сел на кровати, сбросив сон за долю секунды. Он накинул халат и вышел в коридор. Я слышала приглушенные голоса, звук разрываемой плотной бумаги, а затем — тяжелые, размеренные шаги моего воина.
Когда он вернулся в спальню, в его руках был пакет, запечатанный казенным сургучом. Выражение лица ротмистра изменилось неуловимо, но кардинально. Расслабленный, ленивый любовник, с которым мы вчера смеялись в театре, исчез. Передо мной стоял собранный, жесткий офицер.
— Что случилось, Вася? — я села, кутаясь в одеяло.
— Вг'емя вышло, Анна, — негромко ответил он, глядя на приказ. Его привычное грассирование прозвучало сухо и по-деловому. — Мой отпуск завег'шен. Госудаг'ь Импег'атог' пг'оводит масштабные маневг'ы и смотг'ы войск. Мой полк получил пг'иказ выступать. Я должен быть в штабе чег'ез десять дней.
Я молчала. Мой внутренний стратег прекрасно понимал: мирный Парижский договор 1801 года был лишь передышкой. Европа снова начинала нервно шевелиться, и Империи нужны были ее сабли.
— Вы уезжаете сегодня? — только и спросила я.
— Чег'ез два часа, — Денисов подошел к кровати и опустился на колени, взяв мои руки в свои. Его горячие, шершавые пальцы крепко сжали мои ладони. — Пг'остите меня, г'афиня. Я бы с г'адостью отдал половину жизни, чтобы остаться с вами в этих степях до самой зимы, но...
— Но вы солдат, Василий Дмитриевич, — я мягко перебила его, не позволив пуститься в извинения. Я потянулась и поцеловала его в жесткий шрам на скуле. — Я никогда не стала бы удерживать вас юбками. Езжайте к своему полку. Гусарам нужен их командир.
Сборы были молниеносными. Никаких слез, никаких долгих истерик в стиле Амалии Голицыной. Когда его экипаж, сопровождаемый денщиком и сменными лошадьми, выезжал со двора, я стояла на крыльце, прямая и спокойная. Денисов обернулся, отсалютовал мне фуражкой, и в его черных глазах полыхнуло такое безмерное, искреннее восхищение моей выдержкой, что оно стоило любых любовных клятв.
Коляска скрылась за поворотом аллеи, унося с собой шум, мужскую энергию и бьющую ключом жизнь. И я вдруг поняла что это конец нашего романа...Далее пустота....
В усадьбе воцарилась звенящая, невыносимая тишина.
Первые несколько дней я наслаждалась покоем, но вскоре осенние дожди загнали меня в дом, и на меня обрушилась чудовищная, глухая провинциальная скука. Соседские визиты без басистого хохота Денисова и его умения оживить любую компанию быстро потеряли всякую привлекательность. Я велела мажордому никого не принимать.
Я заперлась в библиотеке. Благо, покойный муж собрал здесь превосходную коллекцию. Я глотала книги одну за другой: Вольтер, Дидро, древнеримские историки, английские экономические трактаты, свежие французские романы, которые Жозеф исправно выписывал для меня из столицы.
Но чтение не спасало. Мой мозг, привыкший к бешеным скоростям, интернету и постоянному информационному голоду двадцать первого века, требовал работы. Мне было тесно в рамках простого потребления чужих мыслей.
В один из холодных октябрьских вечеров, сидя за массивным дубовым столом у камина, я бесцельно водила гусиным пером по чистому листу лучшей голландской бумаги.
Я вспомнила свою прошлую жизнь. Девочка Алиса. Студентка, оказавшаяся в ледяной воде и очнувшаяся в теле сироты Одоевской. Я вспомнила тяжелый, параноидальный