На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов
Здесь пахло свежеиспеченными пирогами, корицей и детской присыпкой. Двое очаровательных малышей — погодков с румяными щеками — играли на ковре в гостиной. Дом сиял чистотой и тем особым, теплым светом, который бывает только в счастливых семьях.
Софья встретила меня без светской суеты, с искренней, мягкой улыбкой.
— Графиня Анна, какая честь, — она присела в реверансе, но в ее глазах не было ни страха, ни заискивания. — Матушка говорила, что вы спасли ее от графа Апраксина. Я вам бесконечно благодарна.
Мы сели пить чай с брусничным вареньем. Я смотрела на эту молодую женщину, которая нашла свое счастье не в бриллиантах и дворцовых интригах, а в надежном, скучном муже и детском смехе. Для моего ума она была самой нормальной, самой психологически здоровой женщиной во всей Российской Империи.
— Вы не скучаете по балам, Софья? — спросила я, с удовольствием отпивая горячий чай.
— Нисколько, — она ласково погладила по голове подбежавшего к ней сына. — На балах холодно, и люди там говорят не то, что думают. А мой Илья Петрович, хоть и не умеет танцевать мазурку, зато ни разу в жизни не лег спать, не поцеловав меня на ночь. Разве это не важнее?
Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается невероятное тепло.
Впервые за долгое время я нашла человека, с которым мне не нужно было играть роль Пиковой дамы или шпионки Потёмкина. Дом Софьи стал для меня московской гаванью. Я стала часто приезжать на Остоженку. Мы часами разговаривали о воспитании детей (я щедро делилась передовыми педагогическими идеями из будущего, выдавая их за английские трактаты), читали книги и просто молчали у камина.
Удивительно, но между мной — всемогущей сорокалетней вдовой — и двадцатилетней женой скромного чиновника завязалась самая крепкая, настоящая женская дружба. И эта дружба согревала мою московскую осень лучше любого французского вина.
глава двадцать третья
Глава 23. Возвращение в туман и тени Аракчеева
Зима в том году пришла рано и беспощадно. Как только первые морозы сковали грязь и превратили дороги в твердый, звенящий путь, я распорядилась готовиться к отъезду. Москва была уютной, но Петербург — это сердце Империи, и именно там вершились судьбы, от которых зависело и моё будущее. Амалию, которая в Москве наконец обрела душевный покой, я решила взять с собой. Ей было полезно сменить обстановку и, возможно, найти достойную партию, оправившись от позора с Апраксиным.
К середине ноября мы уже были в столице. Мой петербургский дом, затихший на время моего отсутствия, вновь наполнился светом тысяч свечей. Я снова открыла двери своего салона. В этот раз я была предельно осторожна: никакого лишнего шума, только проверенные люди, тонкие намеки и ядовитые сплетни, превращенные в оружие.
Первым, кто навестил меня в новой гостиной, был британский посол, лорд Каткарт. Он всегда появлялся в моменты, когда в воздухе пахло грозой.
— Графиня, — произнес он, опускаясь в глубокое кресло и беря чашку чая с той элегантной небрежностью, которая свойственна лишь лордам. — Ваш отъезд сделал петербургские вечера невыносимо пресными.
— Не думаю, лорд, что скука — главная беда нашего города сейчас, — парировала я, внимательно изучая его лицо.
Лорд понизил голос, и в его взгляде мелькнула сталь.
— Вы правы. Интрига вокруг князя Волконского была лишь дымовой завесой. За ней скрывается гораздо более опасная фигура. Граф Аракчеев. Он теперь не просто тень Государя, он — его правая рука, его глаза и уши. Аракчеев не прощает того, что не может контролировать. И он не забыл, как вы когда-то нарушили его планы.
Меня передернуло. Аракчеев — человек, лишенный сантиментов, методичный и жестокий, настоящий воплощенный страх для петербургского общества. Если он встал у меня на пути, значит, ставки подняты до предела.
— Что он готовит? — спросила я, стараясь сохранить равновесие.
— Он укрепляет свое влияние в армии, — посол сделал паузу, глядя на огонь в камине. — Единственный человек, чье слово в гвардии и среди генералитета весит столько же, сколько приказы Аракчеева — это генерал Беннигсен. Он человек долга, старой закалки, и, что немаловажно, он искренний друг Британии и противник излишнего фаворитизма.
Лорд Каткарт поставил чашку на столик.
— Графиня, ваш салон — это место, где встречаются самые влиятельные умы столицы. Если вы сможете привлечь Беннигсена на свою сторону, если вы создадите этот негласный союз, Аракчеев вынужден будет действовать осторожнее. Вы станете его щитом, а он — вашим мечом.
Я задумалась. Союз с Беннигсеном — это шаг к открытой конфронтации с фаворитом императора. Это опасно. Но оставаться в стороне — значило ждать, когда Аракчеев поглотит и меня, и всё, что я строила годами.
— Вы предлагаете мне сыграть в большую игру, лорд, — медленно произнесла я.
— Я предлагаю вам выжить, — ответил он с холодной улыбкой. — Беннигсен будет на балу у Нарышкиных в пятницу. Он будет ждать разговора. Но помните, графиня: в этих водах водятся акулы.
Когда посол ушел, я долго смотрела в окно на заснеженный Петербург. Метели заметали следы, но я знала: весной начнется настоящая буря. И я готова была встретить её во всеоружии.
глава двадцать четвертая
Глава 24. Генеральский шарф
Снегопад за окном усиливался, превращая петербургские улицы в лабиринт из белой пелены. В моем салоне, однако, было жарко от каминов и горячих споров. Капитан Жеребцов, молодой гвардеец с шальными глазами и лицом, искаженным отчаянием, прижал меня в углу библиотеки, подальше от любопытных ушей. Его пальцы дрожали, когда он сжимал бокал с вином.
— Графиня, ради всего святого, — прошептал он, — мне нужна сумма. Огромная сумма. Если я не отдам долг к завтрашнему утру, моя карьера закончена, а вместе с ней — и жизнь. Но я дам вам нечто большее, чем деньги. Я дам вам ключ к самому могущественному человеку в России.
Я холодно посмотрела на него.
— Говорите, капитан. Моё время стоит дорого.
Жеребцов нервно оглянулся на дверь.
— Генерал Беннигсен. Вы ищете союза с ним? Вы хоть понимаете, с кем связываетесь? Он — убийца, графиня. И не просто убийца, а стержень того, что случилось в Михайловском замке....Без него ничего бы не вышло!
Он начал рассказывать, и каждое его слово падало, как тяжелый камень в воду. Он в деталях описал ту роковую ночь. О том, как Беннигсен, чьё имя в официальных мемуарах связывают лишь с созерцанием картин в соседнем зале при свечах, на деле был тем, кто удержал заговорщиков от бегства, когда всё начало рушиться.
— Он отдал им свой собственный офицерский шарф из