Иван Великий 4 - Михаил Шерр
Сразу же после Крещения все иностранные специалисты занялись тем, ради чего они приехали на Русь.
* * *
Все риски связанные с таким ранним, на двести лет с лишним по сравнению с петровскими временами, вовлечением Руси в научное, а самое главное, культурное пространство Европы, я отлично понимал. Но как историк с фундаментальными знанием срелневековой истории, а такие эпитеты мне довелось услышать в свой адрес накануне своего последнего выезда в археологическую экспедицию завершившуюся непостижимым переселением, вернее подселением, в тело и мозги будущего Ивана Третьего, я считал, что после ордынской катастрофы случившейся двести лет назад, именно ошибки допущенные в его правление привели к закономерному краху государственности и Смутному времени.
Сейчас, в середине 15 века, после падения Константинополя, есть возможность одним рывком преодолеть уже сформировавшуюся научную и техническую отсталость от Европы. Но эта задача потруднее той, что стояла перед царем Петром. Они были единомышленники, а у меня пока нет. И если не сделать то, что я уже начал делать, то мою страну ждут огромные бедствия и потрясения. «Оригинальный» Великий Князь Московский Иван Васильевич был человеком и правителем осторожным и действовал наверняка и в 1459 году был еще в тени своего отца. А я уже пошел фактически на решающее обострение с Большой Ордой на двадцать лет раньше.
Обещание жене лечь сегодня пораньше я не сдержал. Вернувшись от своего дяди князя Василия Ярославича, я получил не только написанные Андреем указы о создании приказов и введении чинов наследного боярства и служилых людей по отечеству, но и грамоты Челяднина и Ховрина о том. что все мои поручения об приехавших иноземцах выполнены.
Человек я не суеверный и без всяких колебаний решил начать реформы в Московском княжестве тринадцатого числа, тем более что это суббота, а не пятница.
Князь Иван Юрьевич уже уехавший несколько дней назад по моему приказу в Галич, глубокой ночью срочно вернулся в Москву, встретив гонца князя Ряполовского посланного им из Твери. Иван Ряполовский просит чтобы часть тверских кулеврин которые уже вовсю начал клепать Микула Кречетников, были приданы ему и князю Патрикееву. И просил Ивана Юрьевича вернуться в Москву и лично поговорить со мной.
Внеплановое возвращение князя Патрикеева было очень кстати. И рано утром, еще в утренних сумерках, я попросил его срочно, несмотря на усталость после дороги, прийти к митрополиту, которого я попросил принять нас, послав к нему Андрея.
Иван Юрьевич, несмотря на свои сорок лет, выглядел очень уставшим, он провел в седле почти двое суток. Он уже успел прочитать всё, ему я приказал прислать. Пять писцов во главе с Андреем почти всю ночь писали копии указов, которые должны быть оглашены сегодня, тринадцатого января.
Митрополит Иона присланным указам о наследных чиназ и приказам не удивился, а вот указу, черновик которого я набросал ранним утром, он очень внимательно читал, когда я пришел к нему. Это был указ об учреждении университета в Москве.
Митрополичьи палаты каменные, двухэтажные, с крестовыми сводами. Окна большие, слюдяные, но света хватает. В его окнах также как и в великокняжеских, слюда самого высоко качества, которой очень мало и она за большие деньги вывозится в Европу. Пахнет воском, ладаном, старой бумагой. Лампада горит перед образами в красном углу.
Я, как положено по чину, зайдя к митрополиту, который встал со своего кресла, в котором сидел ожидая меня, поклонился ему в пояс и сложил руки для благословения.
— Благослови, отче.
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — митрополит благословляя осенил меня крестным знамением.
Митрополит сегодня с утра чувствовал себя видимо хорошо и обходился без посторонней помощи, благословив меня он подошел к своему рабочему столу и удобно расположился в кресле.
— Садись, государь, объясни мне всё про это, — он с трудно скрываемым раздражением ткнул в присланный ему проект моей указной грамоты о создании университета.
Я сажусь на длинную скамью стоящую рядом со столом немного ниже кресла митрополита.
— Владыко. Я послал в Европу посольство и мне привезли сто ученых и мастеров. Оружейники, пушкари, строители, лекари, печатники, звездочёты. Они уже в Москве и будут учить наших.
Митрополит Иона молчит, медленно поворачивает голову и смотрит в окно. Слюда в нем очень качественная, сейчас она по всем показателям превосходит стекло. В Европе её мало, и Новгород, на землях которого одни из крупнейших на нашем континенте месторождения является по сути дела монополистом. мутная. В двадцатом веке будут уже разрабатываться её залежи Сибири, Индии и Америки. Сейчас её называли «стеклом московским» и даже «хрусталем», а чаще «мусковитом».
— Учить чему? — наконец спрашивает митрополит. Пауза в разговоре показалась мне вечной.
— Всему, лить пушки, считать, строить, лечить, хитрость звёздную постигать, книги печатать.
Митрополит поднимает на меня глаза старого, пожившего и много видевшего человека.
— Книги. Латинские?
— Разные, сначала наши и греческие, но есть и латинские. Учить будут греки. Православные, беженцы из Константинополя. Они не еретики. Они наши.
Митрополит опять долго молчит, а потом говорит очень тихо, почти шепотом:
— А латиняне?
— Латиняне будут учить медицине, но не вере. Вера — наша. И я им не позволю проповедовать.
Иона в третий раз долго молчит, встает и красном углу своей палаты, смотрит на образа, крестится, его губы шевелятся и я понимаю что он читает молитву.
Я встаю, тоже поворачиваюсь к красному углу и читаю «Отче наш» и «Царю небесный».
— Ты понимаешь, что просишь? — митрополит наконец поворачивается ко мне, в его голосе слышен с трудом сдерживаемый гнев. — Ты просишь пустить в Москву латинян. Тех, кто принял папскую прелесть Флорентийского собора. И тех, кто отступил от православия. Греки сейчас не наши.
У меня жгучее желание отвести взор и опустить глаза, но усилием воли я это не делаю.
— Я хочу пустить в Москву знание, п не латинскую веру. Они его носители, а не учителя веры и будут под греками. Греки под нами, под мною и под тобой.
Взгляд митрополита просто прожигает меня, секунды текут так медленно, что мне кажется что это вечность никогда не кончиться.
— А если они совратят? — голос митрополита звучит