Иван Великий 4 - Михаил Шерр
Мой рабочий кабинет здесь конечно не точная копия того кабинета, я немного его усовершенствовал. Главным было что помимо стандартного т-образного расположения рабочих столов, в дальнем углу есть приватный рабочий стол возле которого только одно, моё, кресло. И конечно канделябры, тяжелые массивные и на много свечей.
Быстро пройдя к своему столу, я с удовольствием расположился на ним и предложил князю Патрикееву сесть за длинным столом справа на самом почётном месте. Это конечно смешно, но я заметил как почти все напрягаются, оказываясь в моем кабинете и ожидая на какое место им будет предложено сесть. Как я понял самыми почетными местами считаются первые два справа.
Поэтому князю Ивану Юрьевичу Патрикееву, первому боярину отца и по факту и моему, я предложил сесть на самое почетное место. Он кстати еще и мой достаточно близкий кровный родственник: двоюродный дядя.
Опытный царедворец Иван Юрьевич без каких-либо слов понимал что я от него жду, не понять это было наверное невозможно: Андрей не просто лично ему принес грамоты моих указов, но и поставил на них номера для подчеркивания их значимости и очередности рассмотрения.
Чье либо мнение по поводу введения приказов меня по большому счету практически не интересовало, а вот введение наследного боярства это как раз вопрос мнение по которому князя Патрикеева очень важно.
Тексты всех указов лежали и передо мной, я взял нужный и вопросительно посмотрел на князя. Но он на мой красноречивый намек не отреагировал и не спешил начинать говорить.
— Говори, Иван Юрьевич, не томи, что думаешь насчет этого? — усмехнувшись спросил я.
— Даже не знаю, государь, что и сказать. Я положим князь и мои сыновья будут ими и что мне что боярин Челяднин передаст по наследству своё боярство старшему сыну? Ничего, а ему? Думаю тоже ничего. Это почет и уважение и больше ничего, — Патрикеев говорит медленно, взвешивая каждое слово. — Главное, что ты говоришь, это обязанность служить для всех служилых по отечеству, как ты их хочешь назвать. Не служишь и лишаешься всего, кроме двора на посаде, да еще и становишься черносошным. Вот что, государь, главное в этом.
Патрикеев положил руку на грамоты лежащие перед ним. И высказанное им мнение было для меня очень ценным, он понял и отметил самую суть того, что я хочу сделать.
— Ты, государь, уже считай местничество отменил. В Рязани посадил безродного Беззубцева, в Ростове и Ярославле какие-то тоже безродные дьяки, — в тех землях вопрос власти еще не решился, и пока там всем заправляют дьяки посланные Челядниным. — В Твери твой брат. На приказы ты ставишь несмотря на знатность. Только я, государь, думаю, что боярство должны наследовать все сыновья, а не только старший. И тогда твои служилые люди по отечеству будут трех родов: князья, бояре и остальные просто служилые по отечеству. Но получается, государь, путаница: кто служилые по отечеству? Назови лучше просто служилых, не по отечеству, а по роду и тогда, государь, зачем дети боярские.
— Ты предлагаешь чтобы наследное боярство передавалось всем сыновьям. Все служилые делятся на служилых по отечеству и по прибору. А служилые по отечеству, это князья бояре и служилые по роду. Разумно, по ряду. А что скажешь про то, что все служить должны, а ежели кто не желает, то всего лишать.
— Так государь в любом деле нужны кнут и пряник, и чаще кнут важнее, — князь Патрикеев покачал головой. — Вот ты, государь, убрал сидения и все сам решаешь. А для нас учредил Боярскую Думу которая судит. И сидим мы там по чину и по чести. И первое место ты мне отдал своему родственнику и первому боярину своего отца. А самое важное дело сейчас поручаешь мне и Ряпольскому, потому что доверяешь нам и знаешь, что мы умрем, но выполним. И моим детям, государь, ты все равно отдашь предпочтение, когда будешь решать кого на какое дело ставить.
«Разумно всё говорит Иван Юрьевич, — подумал я. — И действительно когда я буду думать кого на какое дело ставить, то всё равно буду учитывать кто такого роду».
Патрикеев улыбнулся так, что мне стало понятно что он прочитал мои мысли. И это меня почему-то развеселило, даже не понятно почему. Вот какое-то беспричинное веселье, хотя как мы говорили в детстве: смех без причины — признак дурачины.
— Государь, — Иван Юрьевич начал говорить как-то не уверенно. Видимо то, что он хотел сказать, по его мне мнению, было не из той области где он может мне советовать. — Приказ что будет ведать учением можно назвать учительным, а кого ты, государь, посадишь на него?
— Учительный приказ вполне годится, а вот кого, Иван Юрьевич, посадить на него не знаю, — честно признался я, кандидатуры у меня действительно и близко не было, даже наметок. — А ты что, хочешь мне кого-то предложить?
— Ты, государь, как-то при мне говорил о монахе Ефросине, — я попытался вспомнить когда это было, но не получилось, да и какая собственно разница.
— И что ты хочешь, неужели предложить его посадить на Учительный приказ? — удивился я такому неожиданному предложению, почти фантастическому.
— Я, государь, был в Белозерском монастыре когда туда из Новгорода приехал князь Василий Иванович Корецкий. Новгородцы почему-то выгнали его, хотя он по матери из Борецких. Архимандрит сомневался принимать ли его, он опасался гнева твоего отца, и я сказал, чтобы молодого князя надо принять. Он скоро стал монахом Ефросином. Его ученость меня, государь, тогда поразила. Я писал в монастырь и спрашивал про Ефросина, его ученость с тех пор только возросла.
Совет князя Патрикеева меня поразил, я и сам собирался привлечь Ефросина для развития наук на Руси. Правда я совсем еще не знаю его. Но похоже пришло время делать то, что я задумал.
— Твоё предложение очень интересное Иван Юрьевич, — князь сразу же просиял лицом, он похоже очень переживал, а вдруг мне не понравится его совет или я решу, что он сует свой нос в чужой вопрос. — Я сегодня же пошлю грамоту в Белоозеро о срочном переводе монаха Ефросина в Чудов монастырь. Это все, Иван Юрьевич, что ты мне можешь сказать, или еще что-то имеешь?
Я