Стивен Кинг - 11.22.63

— Кажется, ты мне что-то порвал, — произнес я. Услышав звук охрипшей паровой машины, я понял, что это я так хекаю.

— Я, бля, надеюсь, шо так и есть, — сказал Рот. — Я тебя отпустил, ты, дурбецало! Я, бля, тебя отпустил! Я о тебе забыл! А ты потом нарисовываешься у Фрэнка в Форт-Уорте, чтобы сыграть на бой Кейси-Тайгер. И вновь тотже самый почерк — большая ставка на неудачника, чтобы взять наибольший коэффициент. На этот раз, сука, ты предусмотрел даже конкретный раунд. Короче, вот шо будет дальше, дружище: ты мне рассказываешь, откуда ты все знал. Если так, я делаю с тебя несколько снимков в этом виде и Эдди Г. отомщен. Он знает, шо не может получить тебя мертвого, так как Карлос сказал ему нет, а Карлос единственный, кого он слушается, даже сейчас. Но когда он увидит какое из тебя месиво… но где там, пока шо на тебе совсем не видно, шо ты попал под крутой замес. Ну-ка замеси его еще, Карно. Личико теперь.

И, пока двое меня держали, Карно обработал мое лицо. Сломал мне нос, запечатал левый глаз, выбил несколько зубов и отверткой разорвал левую щеку. Я еще успел подумать: «Или я сейчас упаду в обморок, или они меня убьют, в любом случае боль прекратится». Но я не упал в обморок, а Карно в какой-то момент остановился. Он тяжело дышал, его желтые рукавчики были забрызганы красным. Солнце заглянуло в кухонные окна, пуская веселые полосы по выцветшему линолеуму.

— Это уже лучше, — сказал Рот. — Карно, принеси из фургона «Полароид». И поторопись. Я хочу уже закончить.

Перед тем как уйти, Карно снял с себя перчатки и положил на стол рядом с трубой. Фетровые полоски на ней кое-где отстали. Пропитались кровью. Лицо у меня горело, но хуже было животу. Оттуда не переставал расползаться жар. Что-то очень нехорошее происходило там.

— И еще разок, Эмберсон. Откуда ты знал о договорняках? Кто тебе говорил? Правду.

— Это просто догадки, — я старался уверить себя, что говорю, словно человек с сильной простудой. Но напрасно. Я говорил голосом того, из кого только что выбили все дерьмо.

Он подхватил трубу и начал похлопывать ею себе по рыхлой ладони.

— Кто тебе говорил, ты, сракоротый?

— Никто. Гутьерэс прав. Я черт, а черти видят будущее.

— Ты теряешь шансы.

— Ванда слишком для тебя высокая, Рот. И слишком худая. Ты, когда сверху нее, похож, наверное, на жабу, которая пытается трахнуть треску. Или, может…

Его беззаботное лицо исказила злость. Трансформация была полной, и состоялась она быстрее, чем за секунду. Он ударил трубой мне в голову. Я успел поднять левую руку и услышал, как она треснула, словно покрытая толстым слоем льда березовая ветка. На этот раз, когда я подался, его громилы разрешили мне упасть на пол.

— Ёбаный умник, как я ненавижу таких ёбаных умников.

Слова долетели словно из дальней дали. Или с высоченной высоты. Или и так, и так. Я уже было приготовился потерять сознание, и с благодарностью этого ожидал. Но у меня еще оставалось достаточно света в глазах, чтобы увидеть, как вернулся Карно с фотокамерой «Полароид». Большая, громоздкая вещь, такая, из которой объектив выезжает аккордеоном[626].

— Переверните его, — приказал Рот. — Покажите с красивой стороны. — Громилы взялись за меня, Карно вручил камеру Роту, а тот ему отдал трубу. Потом Рот приложил себе к лицу камеру и произнес: — Сейчас вылетит птичка, ты, ёбаный выблядок. Первый снимок для Эдди Г…

Блым.

— …а это для моей личной коллекции, которой я пока шо не имею, но которую теперь могу начать…

Блым.

— …а это для тебя. Чтобы помнил, шо когда серьезные люди о чем-то спрашивают, надо отвечать.

Блым.

Он выдернул из фотоаппарата третий снимок и бросил его в мою сторону. Тот приземлился у меня возле левой ладони… на которую Рот тут же наступил. Хрустнули косточки. Я заскулил, поддернув раздавленную ладонь к груди. Он, вероятно, сломал мне, по меньшей мере, один палец, а то и целых три.

— Не забудь через шестьдесят секунд снять защитную пленку, а то фото выйдет передержанное. Если очухаешься, конечно.

— А вы не хотите его ще немного подопрашивать сейчас, когда он уже прилично размяк? — спросил Карно.

— Ты смеешься? Взгляни на него. Он собственного имени больше не помнит. Да хер с ним. — Он уже начал было отворачиваться, и вдруг вновь повернулся ко мне. — Эй, сракоротый. Держи еще на память.

И тогда он меня ударил в голову чем-то, что мне показалось ботинком со стальным носаком. Мой взор затопило взрывом фейерверка. И когда мой затылок встретился с деревянным полом, меня не стало.

Я не думаю, что находился без сознания очень долго, так как солнечные полосы на линолеуме, казалось, не изменили своего направления. Во рту чувствовался привкус меди. Вместе с обломками зуба я выплюнул на пол полутвердый сгусток крови и попробовал подняться на ноги. Для этого я должен был уцелевшей рукой схватиться сначала за один из кухонных стульев, потом за стол (который едва не завалился на меня), но вообще-то это оказалось более легким делом, чем я ожидал. Левой ноги я не чувствовал, и брюки у меня стали тесноватыми от колена, которое, как и было обещано, уже распухло, но я думал, что могло быть и намного хуже.

Я взглянул в окно, чтобы убедиться, что фургон уехал, а потом отправился в медленное, хромое путешествие к спальне. Сердце мягко и тяжело билось в груди. Каждый его удар отзывался стоном в сломанном носу и дрожью в распухшей левой половине моего лица, где, наверное, тоже была сломана лицевая кость. Боль гудела и в затылке. Шея затекла.

«Могло быть хуже, — напоминал я себе, хромая в спальню. — Ты же на своих ногах, разве нет? Только достань револьвер, положи его в бардачок и транспортируй себя в больницу скорой помощи. Вообще с тобой все хорошо. Вероятно, тебе лучше, чем Дику Тайгеру было сегодня утром».

Мне удавалось повторять это себе, пока я не протянул руку к верхней полке шкафа. А когда это сделал, что-то сначала дернулось в моих кишках…а потом будто покатилось. Подавленное жжение, которое концентрировалось в левой стороне, вспыхнуло, словно костер, в который ливанули бензин. Я дотронулся подушками пальцев до рукояти револьвера, перевернул его рубом, просунул большой палец в спусковую скобу и снял его с полки. Револьвер стукнулся об пол и отскочил вглубь спальни.

«Наверное, даже незаряженный». Я наклонился за ним. Левое колено ойкнуло и не выдержало. Я упал вниз, и боль в животе взорвалась вновь. Но я все-таки добрался до револьвера и крутанул барабан. Тот был заряжен. Целиком и полностью. Я положил револьвер в карман и попробовал поползти назад в кухню, но очень болело колено. И в голове боль усилилась, начала расправлять темные щупальца со своей пещеры у меня над затылком.