Стивен Кинг - 11.22.63

Также я потом узнал, что у меня состоялся разговор с двумя медсестрами, которые готовили меня к пункции. Я рассказал им, что у моей жены проблемы с алкоголем. Одна из них сказала, что это очень плохо, и спросила, как ее зовут. Я им сказал, что она рыбка и ее зовут Ванда, и радостно захохотал[629]. А потом вновь потерял сознание.

Селезенка у меня оказалась ни к черту не годной. Ее удалили.

Я все еще находился в отключке, моя селезенка пошла туда, куда идут уже негодные, но не крайне необходимые органы, а тем временем меня передали ортопедам. Они наложили мне шину на руку, а сломанную ногу запечатали в гипс. Немало людей в последующие недели оставили на нем свои автографы. Иногда я узнавал имена, по-большей части нет.

Меня держали на седативах, с зафиксированной головой, в кровати, задранной точно на тридцать градусов. Фенобарбиталом меня угощали не потому, что я якобы был в сознании (хотя Сэйди говорила, иногда я что-то бормотал), а потому, что боялись, чтобы я, вдруг очухавшись, не нанес сам себе новых травм. Короче говоря, Перри и другие врачи (Эллиртон также регулярно наведывался, наблюдая, как я прогрессирую) вели себя с моей башкой, словно с не разорвавшейвся бомбой.

Я и сегодня не очень себе соображаю, какая разница между гемоглобином и гематокритом, но они у меня начали возвращаться к нормальному уровню и все этому были рады. Мне через три дня сделали еще одну пункцию. Эта показала следы старой крови, а когда речь идет о пункции, старая считается лучшей, чем новая. Это свидетельствовало о том, что я пережил серьезную травму мозга, но все-таки можно отказаться от сверления в моем черепе трепанационной дыры, рискованной процедуры, учитывая те битвы, которые вело мое тело на других фронтах.

Но прошлое сопротивляется, оно защищается от изменений. Через пять дней после моего попадания в больницу плоть вокруг разреза, через который мне удалили селезенку, покраснела и стала горячей. На следующий день разрез раскрылся, и меня откинуло в горячку. Мое состояние, которое после второй пункции из критического переименовали в серьезное, вновь отбросилось к критическому. Судя из моей медкарты, я находился «по назначению доктора Перри под наркозом в состоянии минимальной восприимчивости».

Седьмого сентября я ненадолго проснулся. Так мне, по крайней мере, рассказывали. Какая-то женщина, красивая, не смотря на ее шрамы на лице, и какой-то пожилой мужчина с ковбойской шляпой на коленях сидел возле моей кровати.

— Ты знаешь, как тебя звать? — спросила женщина.

— Разорвать, — ответил я. — А фамилия Лопнуть.

Мистер ДЖЕЙК-ДЖОРДЖ-РАЗОРВАТЬ-ЭППИНГ-ЭМБЕРСОН провел в Паркленде семь недель, прежде чем его перевезли в реабилитационный центр — небольшой жилой комплекс для ослабленных людей — на северной окраине Далласа. Все те семь недель из-за инфекции, которая завелась в том уголке, где раньше жила моя селезенка, я пролежал под капельницей с антибиотиками. Шину на сломанной руке мне заменили длинной гипсовой повязкой, которую тоже покрывали имена людей, которых я не помнил. Незадолго перед переездом в реабилитационный центр «Эдемские сады» я повысился в статусе до короткого гипса на руке. Приблизительно в то же самое время мое колено, стараясь возвратить ему мобильность, начали мучить физиотерапевты. Мне рассказывали, что я много кричал, хотя сам я этого не помню.

Малколм Перри с остальным персоналом Паркленде спасли мне жизнь, у меня нет в этом никаких сомнений. Также они сделали мне не умышленный и не желательный подарок, который я повез с собой в «Эдемские сады». Это была вторичная инфекция, вызванная антибиотиками, которыми бомбардировали мой организм ради подавления первичной. У меня остались туманные воспоминания о том, как я блевал, как чуть ли не целыми днями не слезал жопой с постельной утки. Припоминаю, думал в какой-то момент: «Мне нужно поехать в аптеку Дерри, к мистеру Кину. Мне нужен каопектат». Но кто такой мистер Кин, и где это Дерри?

Меня выпустили из госпиталя, когда во мне вновь начала держаться пища, но диарея прекратилась уже после того, как я две недели прожил в «Эдемских садах». Тогда уже приближался конец октября. Сэйди (обычно я помнил ее имя) принесла мне бумажную тыкву с фонариком внутри. Это запомнилось очень четко, так как я, увидев ее, закричал. Это были вопли кого-то, кто не может вспомнить что-то жизненно важное.

— Что? — спросила она меня. — Что с тобой, милый? Что-то плохое? Это из-за Кеннеди? Это что-то, что касается Кеннеди?

— Он их всех поубивает кувалдой, — закричал я ей. — В вечер Хэллоуина! Мне нужно его остановить!

— Кого? — схватила она меня за руку, лицо у нее было испуганное. — Кого остановить?

Но вспомнить я не сумел и просто заснул. Спал я много, и не только потому, что травма головы заживала медленно. Я был изможден, я был фактически призраком себя самого, бывшего. На тот день, когда я был избит, я весил сто восемьдесят пять фунтов. А когда меня выписали из госпиталя и поселили в «Эдемских садах», вес у меня был сто тридцать восемь фунтов[630].

Таким была внешняя жизнь Джейка Эппинга, человека, которого сначала хорошенько поломали, а потом он чуть не умер в больнице. Внутренняя жизнь проходила в черной тьме, которую пронизывали голоса и вспышки понимания, точно молнии: они ослепляли меня своей яркостью и угасали раньше, чем я мог разглядеть что-то большее, чем освещенный ими ландшафт. Преимущественно я находился в потерянном состоянии, тем не менее, изредка приходил в себя.

Находился весь разгоряченный от жара, и какая-то женщина кормила меня кусочками льда, и они на вкус были божественными. Это была ЖЕНЩИНА СО ШРАМОМ, иногда ее звали Сэйди.

Находился на унитазе в уголке комнаты, без единого понятия, как туда попал, выливая из себя чуть ли не галлоны жгучего водянистого дерьма, бок мой болел и гудел, мое колено рыдало. Помню свое желание, я мечтал, чтобы кто-нибудь меня убил.

Находился, стараясь вылезти из кровати, так как должен сделать что-то крайне важное. Мне казалось, судьба всего мира зависит от того, что мне нужно сделать. Там был МУЖЧИНА В КОВБОЙСКОЙ ШЛЯПЕ. Он меня поймал раньше, чем я успел упасть на пол, и помог вновь лечь в кровать. «Рано еще, сынок, — сказал он. — Ты еще очень слабый».

Находился болтал — или старался говорить — с парочкой полисменов в форме, которые пришли задать мне вопрос о моем избиении. На нагрудном знаке у одного из них было написано ТИППИТ. Я пытался сказать, что ему угрожает опасность. Пытался сказать, чтобы он берегся пятого ноября. Месяц был правильный, а число нет. Я не мог вспомнить правильную дату и начал в отчаянии бить себя по глупой голове. Копы переглянулись, удивленные. НЕ-ТИППИТ позвал сиделку. Медсестра появилась вместе с врачом, врач сделал мне укол, и я отплыл.