Обратный отсчёт 2 - Петр Алмазный

Плеве уже ничему не удивлялся. Мои откровения принимал как должное.

— Отработаем, государь. Не сомневайтесь в нас.

— И в мыслях не было, — искренне признался я.

Несмотря на отсутствие результата, настроение поднялось. Проводив Плеве, решил закончить вечер в обществе детей и Кати.

Очень мило посидели. И я остался ночевать в Катиной комнате. Чтобы немного ее успокоить известным способом.

Получилось неплохо.

А утром, когда спустился в свой кабинет, обнаружил на внешней подоконнике очередной трупик.

Растерзанные голубиные трупики продолжали появляться с дьявольской регулярностью. Не только в субботу, но и в воскресенье.

На третью ночь Ширинкин установил в Дворцовом проезде наблюдательный пост, чтобы следить за моими окнами.

Когда рассвело, солдат из сводно-гвардейской роты увидел, как вниз спикировал большой черный коршун. Он приземлился на внешнюю подоконную доску, какое-то время терзал свою жертву, а потом улетел, оставив мне «посылочку» в виде пучка окровавленных перьев и клоков мяса.

Место гнездования коршуна нашли быстро. Он устроился на крыше Дворца, рядом со слуховым окном, из которого постоянно веяло теплом. Там его и подстрелили, не став заморачиваться с капканом. Справился лучший стрелок из только созданной сводно-гвардейской роты. Забрался на крышу, нашел цель, да и бахнул из берданки.

А нечего царский подоконник поганить!

Приказал отправить труп коршуна в Кунсткамеру, когда мой главный безопасник прибыл с докладом-отчетом.

Как птицу не заметили раньше — вот в чем заключалась загадка. Все ж таки не голубок и даже не ворона, кто-то должен был обратить внимание.

Но это ладно, еще можно понять. Куда больше волновала снайперская целкость хищника, выбравшего именно мое окно.

— Степан, — окликнул хмурого слугу, ткнув пальцем в окно, — убери тут все быстро!

Подтягин с глазами по пять копеек после известия о виновнике происшествий засопел и полез открывать форточку.

Ширинкин же был сам не свой. Спал с лица и терялся в догадках. В мистику не верил, подозревал заговор.

— Обычно коршуны улетают на юг зимовать. Иногда остаются, если зима теплая. Но чтобы так целенаправленно! Явно дрессированный, — бормотал он, наблюдая, как Степан через форточку с помощью швабры приводит в порядок подоконную доску.

— Это сколько же времени нужно готовить хищную птицу, чтобы все четко исполнила? — удивлялся я. — Приманили ее чем-то?

Полковника беспокоило другое. Кусая губы, он задал вслух мучивший его вопрос:

— Важнее понять, кому вообще пришло в голову творить такое злодейство? Ведь же вас специально пытались запугать.

Мне нечем было ему помочь. Сам сломал голову, пытаясь найти объяснение.

— Это явно не народовольцы. У этих разговор короткий — пуля, бомба. кинжал. Нет, тут что-то иное. Словно мне послали предупреждение. Знать бы еще, кто…

— Думаете? — усомнился Ширинкин.

— Допускаю возможность.

— Бриться будете? — закончивший с уборкой Подтягин закрыл форточку и замер в ожидании указаний.

— Сейчас подойду, — успокоил слугу и повернулся к полковнику. — Что надумал?

— Запугивание я бы не сбрасывал со счетов, — не унимался он. — Обращусь-ка я к Ивану Дмитриевичу Путилину. Он от дел отошел, часто болеет, но такое дело, уверен, его заинтересует. Вдруг у злоумышленников были сообщники во Дворце? Без них сложновато устроить такую «шутку».

— Это тот, кого называют гением сыскной полиции? Самородком из глубинки?

— Он самый. Начинал с самых низов, часто ходил по краю — правда, не всегда законно — и всегда распутывал сложнейшие дела.

— Интересно было бы с ним познакомиться.

— Озабочусь, Ваше Величество. Только заранее предупреждаю: он старается держаться подальше от политики.

— Разберемся, — распрощался с Ширинкиным и пошел в гардеробную.

Подтягин никак не мог успокоиться. Он не знал, куда деть глаза, воспринимая случившееся как личную обиду, нафантазировал себе выше дворцовой крыши. Так разволновался, что чуть-чуть меня порезал, когда брил.

— Степан, возьми себя в руки! Если меня кто-то хочет запугать, то просчитался.

— Ну как же⁈ Это ж позор!

— Позор — ходить с порезанным подбородком, — подколол его, когда он обрабатывал ранку квасцовым камнем.

Бедный Подтягин окончательно был добит. Кое-как помог мне одеться.

— Передай Кате, что жду ее в кабинете. И про коршуна ей не говори. Просто скажи, что сегодня трупика не было. Не желаю терпеть бабские сопли. Еще начнет тут пророчества разводить. И сам не вздумай болтать. Знаю я вашу породу — напридумаешь такого, хоть святых выноси!

Степан сердито поджал губы и бурчал под нос о подлейшем святотатстве накануне, затеянно вточь под большой радостный праздник.

— Как думаешь, — примирительным тоном спросил его, — будут в ближайшую неделю чиновники делами заниматься?

— Делами? Упаси бог! Разгуляй же!

«Чувствую, с таким настроением государственная жизнь замрет, и расследование забуксует», — подумал с легким раздражением.

Угадал.

С понедельника под окнами началось светопреставление, воцарился разудалый хаос. Дорогу против Зимнего дворца заполнила непрерывная вереница финских саней, запряженных разукрашенными лентами и бубенцами лошадками, и больших карет, преимущественно с детьми. Они жадно разглядывали красивое и веселое зрелище на Адмиралтейской площади, похожее на большую ярмарку. Сюда даже привозили институток, хотя, убей бог, не пойму, в чем радость смотреть, как другие развлекаются на всю катушку.

В огромной пестрой толпе, запрудившей пространство за моими окнами, активно торговали сбитнем, горячими пирожками и оладьями, разными поделками и, естественно, блинами — прямо с саней и с песнями. Краснощекие бабы весело горланили, не боясь за голосовые связки:

— Ай да блины! Три дня как испечены. А посейчас кипят! Вкусные блиночки! Кушайте, сыночки и мои любимые дочки!

С ними соревновались мужики-разносчики:

— Ну что за блины! И сочные, и молочные, и крупичестые, и рассыпчистые!

Повальное пьянство только начиналось, но все еще впереди — в Сырную неделю, как говорили в народе, «сам бог велел надрызгаться». И подраться!

Люди всех классов и сословий кучковались возле балаганов, слушая «балаганных дедов». Эти отставные солдаты-балагуры с длинной накладной бородой, стоя на специальном балконе, развлекали публику рассказами о своей жизни и двусмысленными непристойностями или вступали в комические диалоги с кем-нибудь из публики.

Рядом с Дедами вертелись пара танцовщиц с ярко нарумяненными щеками. Время от времени из глубины народного театра выскакивали две странные образины, Коза и Журавль. В длинных белых рубахах, с огромными, в сажень шеями,