Волкодав 2 - Аристарх Риддер

— Угостите огоньком.

Самый ближний ко мне громила — мужик действительно внушительных габаритов — смерил меня взглядом и потянулся к карману. И в эти секунды я понял, что никакой ошибки нет. Что у его приятелей под плащами дробовики, старые добрые окопные мётла. Ну, укороченные варианты, скорее всего: длинный ствол под плащ не унесёшь. А этот, к которому я обратился, вооружён по-другому. Пистолет. Сто процентов у него пистолет, в подмышечной кобуре. Что ж, это неплохо. Шансы на выживание были. Такие, что лучше не считать, — но были.

Зажигалка открылась с тихим щелчком. Колёсико крутанулось — хрясь. Ещё раз. Ещё. Искры кремния, и наконец огонёк. Есть что-то в этих бензиновых зажигалках такое, чего нет ни у газа, ни тем более у спичек. Огонь, казалось бы, везде один и тот же — а на самом деле разный. Тут он какой-то более игривый. Дух огня, если хотите.

Я поднёс сигарету. Звук поджигающейся табачной бумаги и самого табака — звук тихий, едва уловимый — почему-то прозвучал у меня в голове так, как будто это не сигарета, а самый настоящий пионерский костёр в последний вечер смены. Кто-то поджёг под бревном бересту, и береста занялась с этим лёгким, чуть сухим треском, и сейчас займутся щепки, а потом полыхнёт всё сразу.

Время в этот момент как-то спрессовалось. Стало длинным и бесконечно протяжным.

Я затянулся.

И спрессованное время превратилось в пружину. Пружина выпрямилась и буквально выпрыгнула, отдавая всю свою кинетическую энергию, потому что моё следующее движение было — сигаретой ему в глаз. Тому самому, кто так любезно дал мне прикурить.

Одной рукой — сигаретой в глаз. Второй, одновременно, — туда, под распахнутую полу плаща, в подмышку, к кобуре. Протяжный крик. Тяжесть смертельного металла в ладони.

И вот тут как же мне повезло, что те двое с дробовиками — медленные. Бесконечно медленные там, где нужна скорость. А скорость в эту секунду была моим единственным спасением.

Я схватил главаря за шею — крепко, под кадык, левой, — и одним движением развернул его спиной к двум его же. Не сквозь — мимо. Ствол ушёл подмышкой под его правую руку, под отвисшую полу плаща, и нацелился на тех двоих из-под этого плаща, как из-под куста. Двое за полсекунды до этого тянули из-под полы дробовики. За эту полсекунду они должны были закончить движение, вскинуть и выстрелить. Но они увидели своего босса — лицом к лицу, в полуметре, между ними и мной — и зависли. Зависли ровно на ту самую полсекунду, которая мне и была нужна.

Раз. Два. Три. Четыре.

Бесполезные теперь дробовики с гулким стуком упали на палубу. Вслед за ними осели два тела.

А тот, кто только что побывал моим живым щитом от возможных, но так и не состоявшихся неприятностей, продолжал хрипеть мне в локоть. Я приставил ствол к его виску.

— Ну вот и всё, приятель, — сказал я ему.

Сказал и не узнал собственного голоса. Голос был хриплый, напряжённый, чужой.

— Спасибо за огонёк. И благодари Бога, что я тебя не застрелил. В тюрьме тоже жизнь есть. Только она у тебя будет, если ты прямо сейчас мне всё расскажешь. Кто послал нас убивать?

* * *

Ствол у виска имеет свойство делать людей разговорчивыми. Мой новый знакомый исключением не оказался. Я чуть ослабил хват — пусть говорит, а то и вправду захрипит до потери сознания, а разговаривать с покойниками я не большой любитель.

— Мистер… — голос у него был сдавленный, сиплый. — Мистер, я не знаю. Нет, мистер, пожалуйста, не убивайте. Я не знаю, кто нас послал. Полтора часа назад пришёл Марко. Это племянник моей сестры, он у нас за почтальона. И передал записку. Я не знаю, от кого. Кого… Мистер, но там было написано, чтобы я с братьями…

Тут он задрожал по-настоящему. Не тем дрожанием, которое бывает, когда тебе к виску приставили ствол, — от этого он уже успел отойти, минута-две прошла, в таких делах нервы быстро вырабатывают защитную реакцию, — а дрожанием совсем другого рода. До него, кажется, только сейчас дошло то, что до меня дошло секунд тридцать назад. Двое мужчин, которые лежали на палубе в нескольких шагах от нас и больше никогда ничего не услышат, были его родными братьями.

Вот ведь. Мало того что уродов положил, так ещё оказалось, что эти уроды — родня. Впрочем, предаваться сантиментам было некогда, тем более что все трое часа полтора как ехали на этом пароме ровно с тем намерением, чтобы мы с Пейном до канадского берега не доехали. Вопрос «кто первый начал» к нашей сегодняшней диспозиции неприменим. Они начали, я закончил. А то, что начавшие оказались друг другу кровной роднёй, — это их собственная, так сказать, семейная проблема, к которой я отношения иметь не желаю.

— … сел на этот паром, — договорил он почти шёпотом, почти сам себе. — И чтобы вы не доехали до Канады. Там ещё описание было, мистер. А когда Марко приносит письма, то надо делать, а не думать.

— Это письмо у тебя с собой?

— Да, мистер. Конечно. В правом кармане плаща.

— Медленно. Правой рукой. Двумя пальцами. Дёрнешься — застрелю.

Он кивнул. Медленно, как в замедленной киносъёмке, опустил правую руку, двумя пальцами, как и было велено, полез во внутренний карман и вытащил сложенный вчетверо лист. Протянул. Я забрал свободной левой, не отводя ствола от виска, и тут же, не отходя от кассы, прижал сложенный лист к его же спине и одной левой принялся разворачивать. Неуклюже, конечно, — мизинцем, безымянным, большим, — но сложенный вчетверо лист на большее и не тянет.

Я опустил взгляд и мысленно чертыхнулся.

Записка была на итальянском.

Нет, буквы-то я прочесть мог, латиница есть латиница. И по длинным, раскидистым словам с типичными окончаниями даже приблизительно прикинул общую картину. «Fuller», «Payne» — ну, что нас называют по фамилиям, и без того понятно, спасибо, что не на суахили. А вот что там написано про нас — тут уже мои школьные навыки не справлялись. Итальянский я не учил ни в одной из двух своих жизней. Ну и что прикажете делать с этим листком, кроме как аккуратно сложить обратно и убрать в карман до лучших