Медведев. Книга 9. Сила - Гоблин MeXXanik

— Может быть, раньше она ему была не нужна, — предположил я.

Илья повернул голову.

— Вот это похоже на правду.

— Почему?

Водяной немного помолчал, прежде чем ответить.

— Потому что знак права имеет смысл только тогда, когда собираешься этим правом воспользоваться. Просто таскать такую вещь с собой незачем. Это не оберег и не оружие. В драке она не поможет. От пули не защитит. Денег за нее тоже много не выручишь, если только найдется совсем уж безголовый коллекционер, готовый купить себе неприятности вместе с красивой старой вещицей.

— Вы сказали: «красивая старая вещица». Значит, видели ее.

В комнате снова стало тихо. Морозов медленно повернул голову к водяному. До меня дошло, что он сам не заметил своей оговорки. Владимир Васильевич коротко хмыкнул.

— Попался.

— Никуда я не попадался, — раздраженно отозвался Илья.

— Конечно.

— Видел я ее, — нехотя признал водяной. — Давно. Очень давно. И что с того?

— А пять минут назад вы не знали, что лежало в тайнике.

— Я и сейчас не знаю.

Морозов выразительно посмотрел на пустую нишу.

— Но догадываетесь.

Илья поморщился и отвернулся. И мне вдруг показалось, что он не просто не хочет говорить. Ему было неприятно находиться в этой комнате. Не страшно и не тревожно. Скорее тяжело. Слишком многое здесь напоминало о людях, которых давно не было рядом. Даже когда он рассказывал о маленьком Платонове и утонувшей лодке, в его голосе звучало тепло, которое невозможно сыграть.

Я не стал давить. Вместо этого подошел к подоконнику и осторожно взял в руки одну из деревянных лодок. Лак на ней давно потускнел, один край паруса отклеился, но модель все равно была сделана старательно.

— Каким был знак? — спросил я.

Илья тяжело вздохнул.

— Небольшим.

— Уже легче.

— Не ерничайте, мастер-князь.

— Даже не думал.

Водяной бросил на меня недоверчивый взгляд.

— Камень речной, — наконец произнес он. — Темный, почти черный. Гладкий, овальный, размером примерно с ладонь. В середине проходила светлая жила, похожая на волну. По краю шли старые знаки рода.

Я поставил лодку обратно.

— И все?

Видимо, в моем голосе прозвучало разочарование. Потому что водяной насупился:

— А чего вы ожидали? — удивленно уточнил он. — Золотую корону с самоцветами?

— После всего, что происходит в Северске, я стараюсь ничего не ожидать, — поспешно произнес я.

— Правильно делаете, — одобрил Илья. — Дольше проживете.

Морозов не улыбнулся.

— Если знак настолько важен, почему его оставили здесь?

Водяной провел ладонью по лицу.

— Потому что после смерти Лели заявлять право было некому. Род Беловодья практически прекратился. Те, кто остался, разошлись. Часть ушла на восток, часть растворилась среди других речных родов. А Платонов исчез.

— Вы сказали утром, что считали его погибшим, — напомнил я.

— Считал.

— Значит, знак должен был перейти кому-нибудь другому.

— Нет.

Ответ прозвучал неожиданно резко. Я посмотрел на водяного внимательнее.

— Почему?

Илья несколько секунд молчал, потом прошелся по комнате и остановился возле стола маленького Платонова. Провел пальцем по краю столешницы, оставив в пыли длинную полосу.

— Потому что такие вещи не передают, как серебряную ложку или дом, — тихо произнес он. — Пока существует наследник, знак принадлежит ему. Даже если наследник ушел. Даже если его никто не видел десятки лет. Пока нет уверенности в его смерти, другой не может просто взять вещь и объявить себя хозяином.

— Но земли поделили.

— Земли остались без хозяина, — поправил Илья. — За водой кто-то должен следить. Реки не станут ждать, пока старший народ разберется со своими родословными. Поэтому круг разделили между соседями. Временно.

Я невольно усмехнулся.

— Временно на несколько десятилетий.

— Для вас долго. Для нас не очень.

С этим спорить было трудно. Морозов прошелся по комнате и остановился у двери.

— Допустим, Платонов действительно забрал знак. Что ему теперь потребуется, чтобы заявить свои права?

Илья задумался.

— Свидетели. Старшие речных родов. Те, кто сейчас держит земли Беловодья. И место, где можно предъявить знак.

— И они обязаны подчиниться?

— Нет, — покачал головой водяной. — Я же сказал, вещь сама по себе ничего не решает. Она дает право потребовать разбирательства. А вот после начнется самое интересное.

Мне совсем не понравилось, с каким выражением он произнес последние слова.

— Насколько интересное?

— Настолько, что я бы предпочел в это не ввязываться.

— Очень полезный совет, — заметил я. — Особенно после того, как вы сообщили, что это теперь мое дело.

— Вы князь.

— Иногда я об этом жалею.

— Поздно, Николай Арсентьевич.

Морозов тихо фыркнул.

Я уже собирался спросить, кто именно должен проводить подобное разбирательство, когда снизу послышался какой-то шум.

Сначала мне показалось, что хлопнула входная дверь. Потом раздались тяжелые шаги. Морозов мгновенно перестал улыбаться. Он поднял руку, призывая нас молчать, и прислушался. По лестнице никто не поднимался. Несколько секунд ничего не происходило, а затем снизу донесся голос.

— Николай Арсеньевич! Вы тут?

Я узнал его не сразу.

— Гаврила?

— Я!

Напряжение немного отпустило. Морозов выругался себе под нос и первым направился к лестнице. Мы спустились вниз.

Гаврила действительно стоял посреди