Иван Великий 4 - Михаил Шерр
А вот когда было зачитано кому я жалую наследное боярство прямо сегодня, тут сразу же пошло оживление. То, что Ощера им стал, особого удивления не вызвало, было бы странно если этого не произошло. Боярство Толбузина вызвало некоторое определенное волнение. Но вот когда прозвучала фамилия оружейника Кречетникова как нового боярина тут раздались возгласы удивления, которые некоторые не смогли сдержать.
Это было еще совершенно небывалое на Руси. Великий Князь так награждает простого мастерового, пусть даже и из тверских детей боярских. И похоже что из-за этого у собравшихся был некоторое время паралич деятельности высшей нервной системы, так как указ и создании Стрелецкого приказа и его главе никакого впечатления не произвел.
А вот оглашение указа о создании Учительного приказа я в последний момент отменил. Он пока собственно никого не касается и что и как будет никто не знает, поэтому чего раньше времени напрягаться.
Но больше всего меня поразило отсутствие внятной реакции на введение постоянной службы служилых по отечеству. Хотя если подумать, то ничего здесь удивительного нет, это по факту и так уже есть, новое только наказание за уклонение.
Отношение с митрополитом я портить не собирался, и поэтому сказал ему о Ефросине, хотя переход монаха из одного монастыря в другой по требованию Великого Князя это такое, где не то, что санкция митрополита не требуется, но даже ставить его в известность об этом не обязательно.
Князь Патрикеев уехал сразу же после собрания московской знати, на котором мне кстати несколько раз приходила мысль как подобные сборища называть. Иван Юрьевич меня этим отъездом поразил: сорок лет все равно уже возраст, накануне двое суток в седле и вот опять, при том в ночь и на дворе зима. С ним едет пять человек, с которым он вернулся в Москву, а в Твери его должны ждать еще сорок пять человек. Это были дети боярские его двора, все они уже ходили с ним в военные походы.
Ховрин мое распоряжение выполнил и в седельной сумке Иван Юрьевич увез почти два килограмма серебра, которые великокняжеский казначей выдал ему из неприкосновенного запаса казны, хранящегося у него на дворе.
Еще во время оглашения моих указов, я почувствовал какой-то дискомфорт и через пару часов понял, что я заболел и по тому как себя чувствовал решил что у меня началось заболевание которое в покинутом мною тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году называют ОРЗ или катар верхних дыхательных путей если использовать терминологию военных сороковых.
Работоспособность у меня сразу же ушла в крутое пике и после отъезда Ивана Юрьевича я понял что мне надо лечь в постель и много пить отваров всяких трав, сушеных ягод и тому подобное, типа цветов липы, листьев малины и смородины.
У меня был сильный жар и пять дней я только пил и спал когда становилось легче, просыпался и снова пил. Есть почти не хотелось. У постели постоянно сидели сиделки: чаще всего это были инокини московского Воскресенского монастыря Евпраксия и Феодосия. С ними часто еще кто-то из монастырских сестер, молчаливые и исполнительные. Все, что им говорили старшие они выполняли почти мгновенно и очень точно.
Почти всё время рядом со мной были Великие Княгини: мать Мария Ярославна и жена Мария Борисовна. Когда началось улучшение, они настояли чтобы я продолжал оставаться в постели и лечился.
Трижды по настоянию Великих Княгинь приглашали приехавших в Москву итальянских лекарей: братьев Колаянни. С ними всегда приходил Евпатий, который вполне уже прилично освоил итальянский.
Во время болезни всеми делами заправляла Великая Княгиня Мария Борисовна. Марья отлично знала всё о моих планах и я только порадовался что она была в курсе всего. Правда пришлось подтвердить её распоряжения.
Это касалось сомнений которые появились у некоторых у бояр заседающих в Думе, когда Марья велела огласить мой указ о создании Учительного приказа. Возможно, что надо было подождать моего выздоровления, неделя туда-сюда вроде бы ничего не решала, но Марья решила что это не правильно и сразу же после совершения чина миропомазания над греками, приехавшими с посольством, распорядилась чтобы Георгий Трапезундский после литургии, на которой он обязан был быть, пришел в палату Боярской Думы, где перед её боярами, среди которых естественно не было Патрикеева и Ряпольского, огласили мои указы о его создании и учреждении Училища книжности и мастерства.
Марье конечно надо было еще позвать митрополита Иону. Но он уже после проведенного в очень ранний час чина миропомазания над греками еле стоял на ногах, а после окончания литургии его унесли. На оглашении моих указов присутствовали князь Василий и бояре Ощера и Челяднин.
Вернувшись в великокняжеский терем Марья сразу же пошла ко мне и почти всю ночь сидела подле меня, крепко заснувшего после выпитых отваров трав. И как только я ранним утром следующего дня проснулся, тут же распорядился чтобы Челяднин, Ощера, Ховрин и князь Василий тут же пришли ко мне, как только она рассказала мне о сомнениях высказанных думскими боярами.
Когда они пришли, все принесенные мне отвары трав уже были выпиты, жар начал спадать, я пролил сто потов и мои глаза просто слипались от жуткого желания. Усилием волю я заставил себя не засыпать.
Когда они зашли в мою опочивальню, я собрав все свои силы, что не заснуть в этот момент, и уже заплетающимся языком медленно, но надеюсь достаточно внятно сказал:
— На всё, что говорит и делает моя жена великая государыня Великая Княгиня Московская Мария Борисовна есть моя воля. Этим летом нас ждут великие дела: мы должны избавиться от многовекового проклятия Руси и ярма на её шее, зависимости от Казани и Большой Орды, — говорить мне становилось всё трудне и труднее, язык заплетался всё сильнее и я с трудом с ним справлялся и уже засыпая, выговорил последние слова. — Мы одного дня терять не можем, а не то что неделю, пока я болею. Сту-пай-те.
Из последних сил попытался поднять руку и махнуть чтобы они уходили, но сил бороться со сном уже не было и я погрузился в сон.
Итальянцы приходили трижды и уже второй раз я обратил внимание, что они тщательно выслушивают сердце и легкие, и делают это самым простым способом: плотным прикладыванием уха к моему телу.
Осмотрев меня, итальянцы отошли в сторону и о чем-то оживленно начали разговаривать с сестрами