Обратный отсчёт 2 - Петр Алмазный

Я выдохнул, поразившись, какие порой неисповедимые пути ведут к судьбоносной точке. Подумать только — мой брат, моя верная опора, имел свой маленький интерес в роковой поездке настоящего Александра II в Михайловский манеж. Наверное, и в реальной истории попросил брата оказать любезность сыну. Кто знает, быть может, именно эта просьба убедила императора отправиться на развод вопреки просьбам тех, кто предчувствовал беду?

Катя с укоризной посмотрела на брата, а я с интересом — на смущенного племянника. Юный Дмитрий Константинович покраснел и уткнулся в тарелку.

Рядом с ним сидел его брат Константин, красавчик с выразительным глазами, выдававшими чувственную натуру.

— Как твои поэтические успехи, юноша? — спросил у будущего знаменитого поэта из дома Романовых, который будет скрываться под псевдонимом «К. Р.» Правда, я не знал, афишировал ли он уже свою страсть.

Оказалось, что нет. Юноша вспыхнул:

— Так хочется опубликоваться! Но папа не одобряет. Он человек старого времени и своих взглядов переменить на новый лад не может.

— А ты рискни. Может, прочтешь нам?

Меня поддержали. Сыновья загомонили:

— Давай, Косточка! Блесни!

Константин покосился на отца, по-своему оценил насупленное выражение на некрасивом лице генерал-адмирала. И с вызовом продекламировал:

— Задремали волны,

Ясен неба свод;

Светит месяц полный

Над лазурью вод.

Серебрится море,

Трепетно горит…

Так и радость горе

Ярко озарит.

Я смотрел на Костино вдохновенное лицо, и к горлу подкатывало ком. Очень скоро он заслужит прозвание баловень судьбы. Да, ему и вправду повезет. В смерти. Он умрет до революции, и не увидит, не узнает, как в Петропавловке расстреляют его брата Дмитрия и кучу других родственников.

— Чудесно! — первой откликнулась Катя. — Непременно нужно положить эти трогательные строчки на музыку.

— Баловство! — раздраженно буркнул брат. — Не стишками баловаться, а преданно служить — вот удел великих князей!

— Но это столь невинное увлечение! Право слово, стоит ли…

Катя осеклась, произнеся эти слова. Прозвучали они в высшей степени бестактно и были встречены холодным молчанием. А Костю-старшего так передернуло, он так посмотрел на мою супругу, будто отдал приказ: «Заткнись!»

Я сперва не понял, но быстро догадался. «Невинное увлечение»! Ха-ха! В этой фразе можно при желании считать намек на увлечения другого рода. Вовсе не невинные. На те, к которым склонен старший сын Константина, Николай. Этот шельмец умудрился ободрать бриллианты с семейной иконы, чтобы сделать подарок американской танцовщице Фанни Лир. Скандальная вышла история, до полиции дело дошло. И она же фактически похоронила брак моего брата.

Мы, Николаевичи, еще те ходоки. Все не без греха, за исключением брата Михаила. Этот — кремень. Или подкаблучник?

Ох уж эти семейные тайны! Скелеты в шкафах, от них никуда не деться даже императорской фамилии. Взять хотя бы другого брата, Николая Николаевича Старшего, в кратчайшие сроки погубившего свою репутацию победителя в турецкой войне, на которой он был командующим.

Хорош наш победитель. В 1880-м году у него обнаружилась злокачественная опухоль в деснах, что повлияло на его поведение. Эксцентрические выходки, вплоть до обвинения в измене собственной жены, прикованной к инвалидному креслу, и изгнания ее из собственного дома. Даже драгоценности отнял, негодяй! Расточительность, дошедшая до закладывания в залог Николаевского дворца. Темная история, связанная с интендантскими поставками в армию во время турецкой войны. Требования вернуть в Петербург высланную в Прибалтику балерину-любовницу. Он так измучил настоящего Александра своими выходками, что его попросили с поста командира гвардии и отправили за границу «на лечение».

— Скажите мне, хоть кто-нибудь из вас читал «Письма из деревни» Александра Николаевича Энгельгардта? — спросил я, пытаясь сменить тему разговора.

Ответом мне стали недоуменные взгляды. Обиженный Константин Николаевич промолчал — уж он-то точно, я уверен, был знаком с этим «романом» о пореформенной сельской жизни. Брат слишком вовлечен в общественную жизнь, чтобы не знать о публикациях в «Отечественных записках».

— Зачем тебе эти «Письма»? — осторожно поинтересовался наследник.

— Зачем? Хотя бы для того, чтобы понять, чем дышит глубинка.

— Чем-чем, идиотизмом деревенской жизни, — выдал на голубом глазу сын Владимир.

— Что? — поразился я, чуть не поперхнувшись токайским, которое смаковал. — Ты знаком с «Манифестом Коммунистической партии»?

Кукса сконфузился, покосился на брата.

— Ему Победоносцев об этом рассказывал, — пришел на помощь цесаревич.

— О чем? О Марксе? — допытывался я.

— Ты-то, папа, откуда все это знаешь? — чуть ли не хором воскликнули сыновья.

— Мне все положено знать, — выкрутился. — Пойдемте в сад пить кофе.

— Мы же еще десерт не съели, — возмутился Владимир.

Его горячо поддержал все время молчавший Алексей, заявивший, что позабыл, каковы на вкус стрельнинские булочки и карлсбадские калачи. Глядя на телеса сына, не мог не подумать, что этот перерыв в знакомстве с выпечкой Придворной пекарни мог продлиться и дольше.

Он же напомнил о предмете обсуждения — наверное, чтобы крендельками всласть наесться.

— Зачем? — не понял будущий генерал-адмирал. — Ты, папа, толком объясни, на кой-ляд нам опус этого бумагомараки Энгельгардта? Фамилия знатная, а занятие у него самое низкое, в земле ковыряться. Лучше учебник тактики Драгомирова обсудить, чем нудные рассуждения о пользе клевера, — брезгливо высказался и отправил в рот крошечную булочку.

Ого, фразочка про клевер подсказала мне, что Энгельгардта он все же читал. Или снова Победоносцев напел? Эта сова вполне могла создать кружок контрреволюционеров с программой, включающей изучение теории потенциального противника.

— Вот как? Смотрю на тебя и думаю; нужна ли тебе голова, кроме того чтобы в нее есть?

— Папа! — обиженно возроптал этот обжора.

— Что папа? Найдете «Отечественные записки» и проштудируете все девять писем. Потом спрошу. От первого до последнего!

Лешка подавился сдобой от моего напора. Вовка принялся ловить воздух пухлыми губами. Лишь Сашка, наследник, похоже догадался, что дело нечисто, но и его проняло. Зыркнул сердито, всем видом показав, что давно не пацан и такие пассажи ему в обиду. Он даже позволил себе проворчать:

— Если настроение не задалось, то хоть вспомни, государь наш и повелитель, что сегодня прощеное воскресенье. Грешно!

Смотреть на обиженные физиономии Александровичей было сплошным удовольствием. Я расхохотался.

— Шучу! Расслабьтесь.

На самом деле я вовсе не шутил. Не хотите читать, не читайте. А я — обязательно! И сказать по правде, уже минуты считал в ожидании встречи с томиками «Отечественных записок».

Мне нужен ответ на извечный русский вопрос «что делать?».