Храм - Клод Опусов Старший
О Давиде писцы при Авии записали, что он делал прямое пред Господом и не уклонялся ни от чего, что ему было велено, во все дни своей жизни. Об Урии Хеттеянине у писцов нет ни слова. У нас лежат две таблички деда — о кровле и об овечке: «ты — тот человек» и меч, который не отступит от дома. Спорить с писцами я не стану: у царя своя память, у Ковчега своя. Сердце самого Авии, пишут те же писцы, не было цело с Господом, как сердце Давида: он ходил в грехах отца. Между Авией и Иеровоамом шла война. Авия уснул с отцами в двадцать четвёртый год Иеровоама, и его похоронили в городе Давида.
В тот же год над Иудой сел Аса, сын Авии. Сколько ему царствовать, впишет не моя рука: когда я отдаю связку, у него идёт четырнадцатый год. Мать его у писцов — Ана, дочь Авессалома. Это она же. Асе она не мать, а бабка, мать его отца; но матерью при царе зовут ту, что сидит по правую руку от него, и при внуке на этом месте осталась она. При сыне её писали Маахой, при внуке — Аной. Три имени, женщина одна. Аной её, может быть, звал внук, пока был мал: детям длинного имени не выговорить, а писцы пишут за царём.
Аса делал прямое пред Господом, как Давид, отец его, — так записали писцы. Тайные обряды Аса убрал из земли и выгнал всё, что выдумали отцы. Главное из этого я видел сам, со двора Дома, а чего не видел, знаю от левитов.
Роща Аны стояла внизу, в долине Кедрона, под восточной стеной: старые деревья вокруг столба с её именем, вода рядом, тень и в полдень. Рощу Астарте садят, когда просят сыновей; Астарту в старых связках зовут Инанной. Под деревьями стояло изваяние — женщина в рогатом венце, — а от его подножия в склон уходили спуски: ходы в землю, обшитые деревом, со ступенями вниз. В табличках дома Фарры, что лежат у нас в ларе, Инанна сходит в Великий Низ, к сестре своей, Госпоже Великого Низа, жене Нергала, сына Энки, — и возвращается. Спуски в роще вели туда же, куда сходила она. Что делали внизу, наш дом не видел, и я этого не пишу.
Сходку Ана собрала в своей роще ночью, и эту ночь я видел сам. Я стоял на стене двора — наш дом выходит туда не только осенью, — и внизу, под деревьями, горели огни. В мой счёт они не входят: их зажгли люди. Огонь над Домом стоял у меня над головой ровно, как всегда. Снизу поднималось пение — женские голоса, долгие, по кругу, как поют над умершим, а перед светом другие, быстрые, как поют, когда встречают. Левиты-водоносы, которые затемно ходят к Гиону, в ту ночь вернулись без воды: мимо рощи к источнику они не пошли.
Утром в долину спустился царь со своими людьми. Со стены я видел, как из-под деревьев вышли трое и пошли вверх, к городу: она посередине, двое по сторонам, не касаясь её. Шла она сама. Только потом изваяние свалили, спуски вырубили — доски, которыми они были обшиты, вынули из земли все до последней, — и сожгли всё там же, у Кедрона. Дым поднимался из долины прямо к нам и переваливал через стену двора. Пахло горелым деревом и тем курением, которое носили к змею. Я стоял у медного моря в наперснике и смотрел, пока дым не лёг. Сгоревшего я не считал: это не наше.
Ану, мать свою, царь отставил — после того, как она собрала сходку в своей роще. Престола по правую руку от царя ей больше не ставят. Так когда-то ставили Вирсавии, и так ставили ей самой при сыне. Она — дочь Авессалома. Отец её лёг за Иорданом, под грудой без имени, когда она была мала. Камень себе он поставил ещё живым, у дороги, потому что, говорил, нет у него сына, чтобы сохранить имя. Дочь его сидела в роще у столба, у которого просят сыновей. Женщины в её роще пели о той, что сошла вниз и вернулась. Кого звала снизу дочь Авессалома, я не знаю и не спрашивал.
Высот Аса не убрал, хотя сердце его, сколько я его вижу, цело с Господом. Рощу бабки он сжёг, а высота Астарты, которую поставил на холмах вокруг города его прадед Соломон, стоит, и дым над ней я вижу со стены. Змея во дворе Дома Аса не тронул — и мы не тронули. После рощи к змею носят курение даже чаще: кому стало некуда идти, идут к нему.
Серебряные и золотые столбы — отцовские и свои — и сосуды Аса внёс в Дом сам. Впереди шли скороходы с медными щитами, за ними левиты несли столбы по двое, на шестах, как носят тяжёлое. Царский писец шёл рядом и называл вес каждой вещи; я принимал по счёту и перевешивал на наших весах. В двух сосудах у нас вышло меньше, чем у писца. У царя гири свои, у Ковчега свои — так записал ещё дед. Разницу я вписал в опись, а царю не сказал: он не спрашивал. После египтянина это первое, что вошло в Дом, а не вышло из него. В тот же день царь велел своему писцу прочесть ему мою опись — первый из царей при мне. Писец читал долго: что лежит в сокровищницах, что в Святом, что в третьем ярусе. Дошёл до свитка, который Господь диктовал у реки, и до кожи под ним. Царь дослушал до конца и ушёл. Свитка он не спросил.
О севере пишу коротко и с чужих слов: от северян, которые ещё ходят к Дому на праздники, и от левитов, ушедших с севера к нам. Северяне рассказывают у ворот двора вполголоса и оглядываются, хотя здесь их слушать некому, кроме нас. Иеровоам кончил свои дни во второй год Асы: в тот год на севере сел Надав, его сын. Как кончил, до нас