Храм - Клод Опусов Старший

всё, как сказали: осёл и лев стояли на дороге, и лев не съел тела и не растерзал осла. Лев стоял, как стоят у межи люди поста: не ест, не уходит, ждёт, пока придёт тот, кому положено прийти. Пришёл старик. Тогда лев ушёл — не в заросли у ручья, а вверх по склону, к гребню над Вефилем, где пост. Прохожие видели, как он поднимался, пока не скрылся из глаз.

Старик положил человека Божия на осла, привёз в город и похоронил в своей гробнице. Над ним плакали: увы, брат! Потом старик сказал сыновьям: когда умру, положите меня в эту гробницу, рядом с его костями, чтобы и мои кости уцелели с его костями. Сбудется, сказал он, слово, которое тот прокричал над жертвенником в Вефиле и над домами высот в Самарии. Такого города нет — ни у нас, ни у них. Я переспросил левита дважды; он оба раза сказал: Самария. Записываю, как сказано.

Иеровоам и после этого не повернул. Жрецов высот он ставил из народа: кто хотел, тому наполнял руку, и тот становился жрецом. У нас руку наполняют семь дней. В Вефиле на это уходило столько, сколько нужно, чтобы протянуть руку.

Считать огни мы поднялись, как всякую осень, с первым холодом; в тот год он пришёл поздно, после праздника в Вефиле. Поднялись втроём: я, сын мой Азария, Хранитель в наперснике, и внук Иоанан, сын Азарии, который считает быстрее нас обоих. Стали у северного края. Огонь над Домом горел у нас за спиной, ровный, каким его вписывал отец. Я считал от края до края и дважды. Иоанан сосчитал раньше меня и спросил шёпотом, где второй. Мальчиком я так же спросил отца, где третий. Я показал внуку место — над Вефилем, на гребне, где праотец видел лестницу. Он долго смотрел туда и сказал: там темно. Там было темно.

Три ночи мы поднимались втроём, как поднимаются у нас, когда впервые вписывают меньше, чем в прошлый раз. К полуночи камни стены становились мокрыми от росы. Азария стоял молча, положив ладонь на сгиб, как стоит у дверей Святого. На вторую ночь Иоанан пришёл на стену раньше нас и ждал, повернувшись к северу. На третью ночь над Вефилем было так же темно. Этот огонь горел там, когда Иаков спал на камне, когда отцы спрашивали в Вефиле сгиб, когда Ависуй видел посланника у Плача. Я видел его каждую осень с тех пор, как отец впервые взял меня на стену.

Пишу, как писали отцы: огней стало меньше после того, как в Вефиле поставили телицу и человек из Иуды прокричал над жертвенником. Кладу рядом и льва, ушедшего к гребню. Не «за то, что» — связывать не берусь. Пост видит раньше людей; что увидел пост над Вефилем, я не знаю.

На краю — один.

Мне за семьдесят. Бегал я больше, чем писал. Связку отдаю сыну, Азарии: наперсник на нём с того дня, как Ковчег вошёл под крылья, — пусть связка и сгиб снова будут в одних руках, как были у отца, пока он не сказал мне: чин на мне, связка на тебе. Палочку, ключ от ларей, счёт лет и счёт огней я передал ему на ходу, когда мы сходили со стены в третью ночь, — так на смене передают весть. Последнее, что я вписал, — один.

Я, Азария, сын Ахимааса, сына Садока, — у писцов царя меня пишут сыном Садока, и это тоже правда: наперсник я принял из его рук у дверей Дома, — принимаю связку от отца. Отдал он её той осенью, когда мы втроём — он, я и мой сын Иоанан — три ночи считали огни постов Командования и вписали один. Связка и сгиб снова в одних руках. Мне сорок шесть лет. Пятилетним меня вписали первым в список князей, в двадцать восемь дед сам затянул на мне шнуры наперсника — руки у него были твёрдые, у меня нет, — теперь у меня и связка. У меня два отца, и оба — правда: один учил меня видеть дорогу, другой — стоять у покровов.

Пишу я в боковом покое Дома, в третьем ярусе, у ларя. Отец мерил дороги шагами, я веду опись: что внесли в Дом и что вынесли, о чём спросили сгиб и что он ответил. За восемнадцать лет, что Ковчег стоит под крыльями херувимов, сгиб ответил один раз — царю, через деда, в день, когда Ковчег поднимали: «Неси». Этот счёт я веду отдельно от счёта огней.

Ровоам, сын Соломона, сел над Иудой сорока одного года и царствовал в Иерусалиме — в городе, который Господь выбрал из всех колен Израиля, чтобы положить там Своё имя. Где ему стоять, наш дом узнал в год, когда я надел наперсник: над холмом встало. Мать Ровоама у писцов — Наама Аммонитянка. В рассказе из Сариры, который записал отец, она — Наанан; делить её имена я не возьмусь.

При Ровоаме Иуда делал злое пред Господом и раздражал Его больше, чем раздражали отцы. Строили себе высоты, ставили столбы и сажали рощи на всяком высоком холме и под всяким густым деревом. Высоты, что Соломон поставил в старости, стояли и прежде; теперь к ним прибавились новые, и в новомесячие со стены двора видно, как дымят холмы вокруг города. Делали всё, что делали народы, которых при Иисусе согнали с меж перед сынами Израиля. Писцы записали ещё: была в земле связка — так у них зовут сговор у рощи; слово наше, а вяжут им другое.

Тогда же стали кадить медному змею во дворе Дома. Его несли за Шатром от самой пустыни, а когда Ковчег поднимали под крылья, царские мастера поставили его на новый шест у медного моря: медь к меди. Теперь по утрам у шеста находили угли и пепел от курения: те, кто ходит к рощам, шли через двор прямо к змею, как к своему. В книге странствий Господин Командования записал о нём: когда-нибудь ему станут кадить — и забудут, чей это знак и кто стоял у его подножия. Отец в год, когда змея поставили, записал: пока не кадят. Теперь кадят. Знак — брата Господина Командования, Энки; у подножия стояли люди в серых плащах. Кадят, не помня ни того, ни другого. Мы не убрали. Что пришло с Шатром, наш дом не выносит, — так я думал тогда.

Приписываю позже, я,