Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев
— Ну вот, теперь все в сборе! Повечеряем — и на боковую! — одновременно и негромко, и как-то неоспоримо сообщила Зина, появляясь с кухни с подносами на каталке.
Довольный и какой-то возвышенно-хитрый Вова катил следом вторую. Белые вафельные полотенца скрывали что-то, дух от чего шёл умопомрачительный.
— Занять места! — скомандовал казак, ухарски подкрутив ус.
Оксана едва не рывком дёрнула меня за рукав, роняя на лавку. Кто-то заботливо пристроил на табуретки по паре досок, стянув их где-то верёвками, а где-то — лентой жгута, и по бокам длинного стола получились именно лавки, как на сельских престольных праздниках, образы которых откуда-то хранила Ванина память. Когда вся родня за столом, вкусно, весело, спокойно и беззаботно. Будто бы и нет войны…
— Так! С пролетарским приветом из Забайкалья! Встречаем! — Войлошников жестом профессионального фокусника сдёрнул первое полотенце. — Картошечка с ошурками! Дедовский рецепт!
Я, признаться, слово это слышал впервые. Когда из-под крышки поднялся густой пар, и из него Плетнёва с лицом аж благоговейным начала доставать и накладывать черпаком по тарелками разваристую картошку в мундире, со шкварками — удивился. Хотя, если вдуматься, что шкварки, что ошурки? Главное — вкусно же. А запах…
— Солянка забайкальская! Бабуля моя бигусом ещё прозывала, — не унимался казак, срывая второй полотенце со следующей кастрюли.
Но в ней, удивив всех, оказался не суп, а тушёная капуста. И, кажется, с тушёночкой.
— Да тихо ты, твою-то в бога, — сурово, хоть и смущённо скомандовал собственному же животу Ненашев. Середина седого плотника на презентацию забайкальских кулинарных достижений отреагировала гулким и каким-то заунывным даже не бурчанием, а стоном. Старики тоже работали круглыми сутками и, вполне возможно, могли какой-то приём пищи и пропустить в запале. И даже не один.
— И сладкий стол! — завершая, наверное, невозможную сцену, стащил Войлошников третье полотенце.
На подносе под ним обнаружился посыпанный сахарной пудрой хворост, который, правда, был представлен, как «казачьи крючья».
Завывать в животе стало не только у Кондратия Степановича.
— Ой, голова-то садовая! Сейчас! — Плетнёва сорвалась с места с такой скоростью, что тележки с едой, кажется, аж качнулись. Вова, во всяком случае, блюдо с хворостом точно придержал от греха.
— Вот!— она показалась с самоваром на вытянутых руках, и сияли они примерно одинаково, что двухведёрный гигант «с медалями», что зав пищеблоком. Надо, кстати, будет спросить у Оксаны потом, в какой должности приняли Зину, а то как-то всё не до того было.
— И вот! — когда самовар встал на, кажется, ахнувший стол, товарищ Плетнёва с видом хулигана, задумавшего каверзу, извлекла откуда-то из-за пазухи приличного объёма бутыль, в которой было что-то прозрачное, но не спирт и не водка. У содержимого оттенок был янтарно-зеленоватый. — Как она там, халя-баля твоя, Вов?
— Саган-дайля!— наставительно поправил её казак-хирург. — Только её там один листочек всего, больше-то вредно, уж больно сильна́. В основном-то на узике настаивали. Его ребята там, под Ладогой, ещё калганом называли, помню, а у нас все зовут «узик».
Оля стояла под его рукой, глядя мужу в глаза. Сам он торжественно и вполне довольно смотрел на стол, где по мискам и тарелкам уже расхватывали неожиданные кулинарные изыски. Хотя, кажется, чего там — картоха да капуста? Но подано всё было так, что и дурак бы понял, что это не просто ужин, а великий праздник! Оксана сглотнула жалобно, глядя на меня.
— Тосты после! Налетай! — скомандовал я, опять запоров всю субординацию.
Глава 2
Надвигается гроза
— Вань, к телефону! — Царёв влетел в операционную.
Ну, то есть не влетел, а попробовал, но напоролся на спину Коли Чарного.
Тот стоял на выходе из оперблока, глядя на то, как не спешили расправляться складки на простыне, под которой лежал боец, доставленный на каталке. Острый перитонит, забыли осколок в животе, бывает. По здешним правилам — верный морг. Но правила эти я и мои друзья меняли уже довольно долго и временами даже успешно.
Кусок фашистского железа сидел глубоко, под левой долей печени. Я видел его на снимке — ярко-контрастное пятно размером с горошину, окружённое зоной воспаления, не кусок даже, а так, кусочек. Но и этого после двух суток в брюшной полости, с кишечным содержимым, с гноем, хватило для того, чтобы перитонит развился стремительно. Но он, этот красноармеец, которого вкатил Коля со здешним старшим санитаром, Игорем, наверняка очень хотел жить. И когда стискивал в кулаке простыню, которой был накрыт, и когда судорожно вдыхал через марлю эфирные пары, и сейчас тоже. Во вчерашнем поезде, наверное, каждый очень хотел жить. Вышло вот только не у каждого.
— Срочно, Вань, — повторил Саша из-за Колиной спины, видя, что я не сдвинулся с места.
Руки продолжали работу, инструмент мелькал, использованные вылетали в лотки и, бывало, просто в сторону лотков. Смотреть по сторонам было некогда. Бежать к телефону — тоже.
Кишечник был раздут, петли покрыты фибриновым налётом, во многих местах — с гнойными сгустками. Я перебирал эти петли, как монах — чётки, только искал не божьей помощи и не спасения души, а кусочек железа размером меньше ногтя на указательном пальце. Он был под печенью, у самого края, но определить это с точностью до хотя бы сантиметра по снимку, пусть и вполне качественному было невозможно. Приходилось ориентироваться по анатомии, по опыту и наощупь. Перебирая, промывая и пересыпая стрептоцидом один участок за другим.
— Расширитель, — сказал я, и Оксана, стоявшая напротив, вложила инструмент в ладонь, которую я вытянул не глядя. Она давно знала, что я предпочитаю работать с ранорасширителем, а не с крючками — мне так было удобнее, привычнее и быстрее.
Рана разошлась. Печень, тёмную, с участком некроза по краю, будто смотрела на меня с непонятным раздражением, не то «что ты тут забыл?», не то «где тебя столько времени черти носили⁈». Осколок уходил в неё, а вокруг раневого канала светлело нагноение. Я нащупал металл пулёвками, и он вышел легко, почти без сопротивления. Теперь — санация полости, промывание