Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Обком ждёт, Вань, — видимо, выдал последний козырь Царёв.

Я не выдержал, разогнув спину, резанувшую болью, и протянул ему зажим и пинцет, оба в чужой крови.

— На, закончи тут за меня!

— Но… — битву приоритетов в его голове по лицу прочитал бы любой.

— Без «но». Все хирурги до единого заняты. Мне нужно ещё двадцать минут. Может, двадцать пять. Или они пусть перезвонят, или номер оставят, сам наберу, — я склонился обратно к операционному полю. Молясь про себя, чтоб от боли в спине не подогнулись колени. Вот тебе и дали второй шанс, новую жизнь, молодое тело. Такими темпами я его ещё до Победы так ухайдокаю…

За Царёвым закрылась дверь. Коля вышел следом. Но я не смотрел по сторонам.

— Это просто чёрт знает… Тьфу ты! — Крылов и впрямь едва не плюнул, едва я вошёл в его кабинет. А потом неожиданно улыбнулся. — А ведь не зря говорили твои, что эту фразу я теперь часто стану повторять.

— Наши, Александр Васильевич, — медленно подходя к столу и упираясь на спинку стула, чтоб собственной спинке стало хоть немного полегче, проговорил я. — Моих тут — никого, помимо жены, а наших — полный госпиталь.

— Поясница? — с тревогой спросил он, заметив, как я сжал одновременно и зубы, и пальцы на деревянной рамке стула.

— Пройдёт, — со свойственным многим врачам наплевательским отношением к собственному здоровью ответил я. Нас таких, сапожников без сапог, во все времена хватало.

Нет, правды ради были и те, кто ударялся в ЗОЖ, узнав диагноз, но чаще всего было уже поздно. Были и такие, кто умудрялся как-то сочетать с работой бассейн, бег и лыжи зимой, но это уж вовсе штучные уникумы. Основная масса из тех, кого я знал, жили по тому принципу, что был выбит на могиле великого Николая Васильевича Склифосовского. Светя другим, сгорали сами. Мои инфаркты той жизни тоже не пустом месте взялись, я не был ни лучше, ни умнее, не продуманнее других. Но Саша, зав терапевтическим в клинике, где я работал в перерывах между командировками, говорил так: «Ты, Николаич, главное таблетки пить не забывай. И если выпиваешь — то таблеток двойную дозу». Самый верный совет был, как по мне, и понятный, и осуществимый.

— Эх, жаль, в зиму прихватило, — на его лице было настоящее искреннее сочувствие. — Летом-то пчёлки хорошо помогают, мне, по крайней мере.

Видимо, мне продолжало везти на хороших людей, что в Тамбове, что здесь. А я в благодарность за это продолжал устраивать им невротрёпку.

— Пройдёт, — повторил я уже увереннее. — Если совсем худо станет — блокаду новокаиновую сделают. Войлошниковы уже умеют, Слава тоже.

— Это как? — судя по заинтересованному тону, товарищ Крылов тоже с радикулитом был знаком не понаслышке.

— Проводниковая анестезия нервного ствола или сплетения, — объяснил я. — Сперва поверхностная, стандартная, «лимонной коркой», для безболезненного введения длинной иглы. Затем глубокий прокол с инфильтрацией по ходу движения, и введение основной дозы препарата в нужном месте, в целевой зоне. Главное — знание анатомии и аспирационный контроль, чтоб в кровоток не ввести новокаин, вместо тканей. Но там несложно относительно. Если раненый в сознании, чувствует покалывание, «мурашки», если говорит о том, что боль ирридирует по ходу нерва — значит, попали.

— Ты гляди-ка, вот это да! Это же Вишневского Александра Васильевича техника, ползучий инфильтрат? — уточнил Крылов.

— Да, его. Читал в журнале, — кивнул я. Подумав о том, что Коли в кабинете главврача не было, и привычной шутки про Мурзилку можно было не ждать.

Правда, при воспоминании о Мурзилке на ум пришёл желтушный Салин, водитель из «четырёхсотого», так не задорого купленный Шульцем. Тот фрагмент челюсти на допросе, кстати, действительно принадлежал ему — по стоматологической карте госпиталя опознали.

— Так, опять мы за своё, — будто встряхнулся он. — Тебе сейчас будут телефонировать с Фрунзе. Дотянешься?

Он сдвинул на ближний ко мне край стола дальний от себя аппарат, тот, по которому в прошлый раз звонили из обкома.

— Да, спасибо большое, — кивнул я. Вспомнив и о том, как Покровский сетовал на то, что мне в каморку под лестницей того и гляди придётся отдельную линию тянуть.

— Надо, пожалуй, связистов пригласить, — задумчиво проговорил Крылов, делая пометку на листе перед собой. — Пускай тебе свой аппарат поставят уже, а то не набегаешься так каждый раз.

Я улыбнулся было, но та улыбка тут же ушла, когда телефон задребезжал надсадно, я дёрнулся, и спину опять кольнуло.

— Николин, слушаю!

— Позовите… А, это и так уже ты, — голос начал командно, а продолжил едва ли не с досадой.

— Я, Степанида Карповна! — искажение в трубке было, конечно, серьёзное, но голос орденоносицы с шиньоном я узнал.

— Слух хороший, а манер никаких! Почему не явился к аппарату по первому требованию? — она, видимо, хвалить тоже не привыкла.

— Находился по локоть обеими руками в ранбольном, которого иначе завтра закопали бы, — ровно, светским вполне тоном, пояснил я.

— Кхм… Ну, тогда и сам себя закопал, если что. Полчаса было бы лишних на подготовку, теперь уже нет их. Через час жди комиссию из обкома. А с ней — из Наркомата здравоохранения товарищи, и из… другого Наркомата, — сообщила товарищ Петрова, не потеряв самообладания от моего ответа. Не то, что я от её слов.

— Принял, будем ждать. Спасибо большое за сигнал, Степанида Карповна, — видимо, в моём голосе были нотки, отличные от предыдущего, спокойного, потому что и Крылов посмотрел с тревогой, и Петрова в телефоне ответила по-другому.

— Вроде, в хорошем расположении духа они. Пока, по крайней мере. Про вокзал вчерашний разговор был там, — я прямо увидел, как она, сидящая за столом в приёмной, качнула головой назад, на кабинет Никитина. — Хвалили даже.

— Это хорошо, — согласился я без уверенности.

— Да ты не робей. Всё образуется. Все свои, советские люди.

Я на это утверждение только поморщился и головой качнул, твёрдо зная, что меня оттуда, из приёмной на