Храм - Клод Опусов Старший

Сарепта стоит над морем, между Тиром и Сидоном. У её ворот, где в другие годы сидят торговцы рыбой, было пусто, и только женщина собирала хворост — сухого тогда было много. Илия окликнул её в спину: принеси мне воды в сосуде, напиться. Она пошла, не спросив, кто он: в засуху у ворот не спрашивают, кто просит воды. Он окликнул ещё раз — и хлеба кусок, в руке. Тогда она обернулась. Жив Господь, Бог твой, сказала она: лепёшки у меня нет. Муки — горсть на дне кувшина, масла — чуть в кувшинчике. Вот наберу два полена, испеку это себе и детям, мы съедим — и умрём. Поклялась сидонянка его Богом, а не своим: свой у неё дождя не держал.

Не бойся, сказал Илия, только сперва испеки лепёшку мне, а потом себе и детям: мука и масло не кончатся, пока не пойдёт дождь. Она испекла. Ели они — она, он и её дети — много дней.

Отрок, бывший при Илии с Сарепты, рассказывал мне, как это выглядело. Каждое утро женщина запускала руку в кувшин и каждое утро вынимала горсть — не больше. Запаса не было ни разу; была горсть на день. Так в пустыне падал ман, сказал я ему. Он не знал, что такое ман.

Потом заболел сын хозяйки дома, и болезнь шла, пока в нём не осталось дыхания. Мать сказала Илии: что тебе до меня, человек Божий? Ты затем и пришёл, чтобы мне припомнили мои грехи и чтобы умер мой сын? Какие грехи, она не сказала, и я не пишу. Илия сказал: дай мне его. Он взял мальчика у неё с груди, унёс наверх, в горницу, где жил сам, и положил на свою постель. Мать осталась у лестницы. Снизу она слышала, как он закричал: Увы мне, Господи, свидетель вдовы, у которой я живу: ей Ты сделал зло — отнял у неё сына!

Свидетелем гаваонитяне зовут Шамаша и клянутся, обернувшись к солнцу. Илия назвал Господа свидетелем вдовы: Тот видел горсть муки каждое утро.

Потом Илия трижды вдохнул в мальчика и позвал: Господи, Боже мой, пусть вернётся в него душа. Так и стало: мальчик закричал. В табличках Энки Нинхурсаг, Госпожа Жизни, вдохнула дыхание в первого человека — раз, другой, — и он закричал. Землю, откуда не возвращаются, в табличках из Ура держит Нергал; сидонского мальчика из неё вернули. Илия снёс его вниз и отдал матери: смотри, твой сын жив. Она взяла его не сразу — сперва стояла и смотрела, как он дышит. Сказала она, уже держа его на руках: теперь я знаю, что ты человек Божий и что слово Господне у тебя в устах — истинно.

Истиной наш дом зовёт то, что лежит в сгибе наперсника рядом с Явлением. Наперсник — у меня на груди, и сгиб молчит с того дня, как сказал деду «Стой»; я его не открывал: отец сказал «тёмен», и я поверил отцу. «Истинно» о фесвитянине сказала сидонская вдова. Пишу это против нас.

О том мальчике отрок говорил «он», а не «я». Я не спрашивал: чего человек не сказал сам, того у него не выспрашивают.

Той осенью я поднялся на стену считать, как всякую осень. На краю — один, ровный, над Домом. Ночь была сухая и ясная, и на севере, куда я смотрю дольше, чем велит счёт, не было ни облака.

В третий год Илии было слово: иди, покажись Ахаву, и Я дам дождь на лицо земли. Его прятали долго; теперь велели показаться. Голод в Самарии стоял тяжкий. Беглецы оттуда рассказывали, что цистерны в городе пересохли, воду возили на ослах из долины и мех стоил, как ягнёнок, а на улицах с каждым днём становилось тише: голодные мало говорят. У царских яслей падали кони, и Ахав сам пошёл искать траву. Он позвал Авдия, своего домоправителя, и сказал: обойдём землю — все источники, все потоки, — может, где-нибудь уцелела трава, и мы сбережём коней и мулов, чтобы не перевёлся весь скот. Землю поделили надвое: царь пошёл одной дорогой, один, Авдий — другой, тоже один. Свиток, что лежит у нас поверх кожи о праве царя, велит царю коней не умножать; цари его не спрашивают. В засуху Ахав искал траву коням.

Авдий боялся Господа с юности и служил Ахаву — так бывает: домоправитель царя ведает его хлебом, его ключами и его конями, а сердце держит при себе. Когда Иезавель била пророков Господних, он взял сто человек, спрятал их по пятьдесят в пещере и кормил хлебом и водой. Двое из этих ста потом пришли к нам в Иерусалим, и от них я знаю половину этой таблички. Старший до конца своих дней не мог съесть хлеб, не отломив кусок про запас; младший пел у нас с левитами и пел лучше их. Хлеб, говорили они, приносили ночью и спускали сверху на верёвке, воду — в мехах; по шагам наверху они научились узнавать Авдия раньше, чем он подавал голос. Хлеба хватало на день, воды — когда как.

На дороге навстречу Авдию вышел Илия, тоже один. Авдий узнал его, упал лицом в пыль и спросил: ты ли это, господин мой Илия? Я, ответил тот. Иди и скажи своему господину: Илия здесь. Авдий заговорил быстро, как говорят от страха: Ахав искал Илию по всем царствам и жёг там, где ему отвечали «нет его»; стоит Авдию отойти — дух Господень унесёт пророка неведомо куда, а Ахав убьёт того, кто принёс весть. Про сто пророков в пещере он напомнил тоже. Илия ответил: жив Господь сил, перед Которым я стоял, — сегодня я покажусь ему. Авдий поверил не клятве, а тому, что Илия назвал день: сегодня. Он ушёл, оглядываясь.

«Дух унесёт тебя» Авдий сказал не как притчу, а как говорят о том, что при дворе видели не раз. Илию, выходит, уже носили; куда и на чём, Авдий не знал. Я тоже. Искали его по всем царствам, а он жил в Сидоне, в земле Ахавова тестя, в горнице у вдовы.

Ахав вышел навстречу сам — пешком, с дороги, в пыли по колено: он и вправду ходил по потокам. Увидев Илию, он спросил: так это ты — тот,