СССР: бригада - Степан Александрович Мазур

Мать в слёзы ударилась сразу, лицо покраснело. Глянула на меня и проговорила сорвавшемся голосом:

— Ты это и вчера говорил! А вечером тёте Томе хрен у бани показал.

— Что⁈

— Что-что! Бесстыжий! — укорила мать. — Она в обморок и грохнулась сразу. Хорошо, заявление писать не стала. Мне по секрету шепнула. Стыдно ей, Сень. А люди что подумают?

— Тёте Томе стыдно? — опешил я, искренне ненавидя гормональный бунт носителя и вспоминая скромную грузинку. — Соседке нашей? Ты… ты уверена?

Мне не верилось, что носитель может обидеть эту добрую, приветливую женщину. Да, незамужнюю. Но так что же, теперь каждой свободной женщине на земле мудями светить?

— Да уж уверена! — воскликнул женский голос на срыве.

Ох и дурак же ты там, внутри сидишь. А по пьяни или просто так, уже не имеет значения. Отчего же ты прогнил насквозь, носитель?

— Мам… всё иначе будет… верь.

— Ты это и в понедельник говорил, а потом тебя участковый снова из вытрезвителя районного забрал.

Снова⁈

Мрак выходит. Всё ясно. В комсомол с таким послужным списком мне дорога заказана. А партия теперь на рудники сошлёт… урановые. А я разве что добровольцем могу попроситься.

Хуже не будет.

— А что, кроме участкового некому было забрать? — спросил, разведывая ситуацию.

Может ещё чего удачно расскажет?

— У дяди Паши одно водительское удостоверение на улице, — продолжила мать. — Тебе же всё некогда получить! Ты слишком занят возлиянием, чтобы поехать машину в прокат взять, и мать в больницу свозить. Социальных таксистов ждать приходится. Не помощник, а чёрт с балалайкой. Да и ту пропи-и-ил!

Вроде не плачет уже, просто жалуется, выговаривается. Не стоит останавливать.

Я почесал макушку, озадаченный тем, почему меня ещё пуховой подушкой во сне не придушили. Или срок не дали. За мелкое хулиганство, так точно.

— Так, а-а-а… мне же теперь восемнадцать? — на всякий случай уточнил я.

С совершеннолетних должны спрашивать по всей строгости.

— Восемнадцать, — ответила мать, смахивая краем платка слезинку.

— Ну так я теперь в армию пойду… призывником! — улыбнулся я во все тридцать один оставшийся зуб. Или двадцать восемь плюс три, если точно.

— Куда пойдёшь⁈ — удивилась мать, даже про слёзы забыв.

— Исполню свой долг перед Родиной, так сказать! — гордо заявил я, сделав грудь колесом.

А что? Мне служить не привыкать. Дисциплину подтяну только в строевой.

— Сеня-я-я, — протянула мать, подхватила вторую калошу и снова швырнула меня. — Пьянь ты убогая! Совсем мозги пропил!

— А что не так? — на этот раз увернулся я от снаряда.

И тут же пожалел о резком движении. В голове как колокол зазвенел от рывка шеей. Пришлось присесть на табурет, делая вид, что ничего не происходит.

А самому — больно и неприятно. Почему носитель за столь малый срок перечеркнул все мои достижения? Я же в институт хотел!

— Да всё не так! — присела рядом мать. — Где ты армию-то теперя призывную видел? С кем им воевать, неуч? Границы убрали все!

— А ну… да, запамятовал.

— Ты радио сломал, так газеты хоть читал бы. Мир разоружился! — пожурила мать. — Нет внешних угроз, а внутренние противоречия на месте решаются. Сытые и занятые люди умеют решать вопросы. В отличие от тебя, бездельника!

— А профессиональные военные как же? — удивился я. — Контрактники тоже все на раз сгинули?

— Так на них ещё выучиться надо! — удивилась уже мать. — А кто ж тебя, оболтуса, туда возьмёт? Ты как восемь классов закончил, так и сидишь в деревне сиднем.

— Как это? Почему? — спросил чисто рефлекторно, хотя уже понятно почему.

Сене было лень жопу оторвать, чтобы за знаниями стремиться. Если те в другой деревне, то уже далеко, считай.

— Покуда нашу новую школу строили, в соседнюю деревню ездить не захотел, — подтвердила опасения мать. — Старшая школа мимо тебя прошла. А без неё какая вышка? Дурень ты, Сенька! Ох и дурень.

— Прошла, — искренне огорчился я, уже ненавидя носителя, который запустил учёбу. — Это ж, девятый и десятый класс, пропустил, выходит.

Да, в это время раньше не скакали из третьего в пятый. Десять классов — за глаза. Но если бы я ходил в соседнюю деревню хоть пешком за знаниями, как Михайло Ломоносов за рыбным обозом по северу, то да хоть на лыжах по лесу за пятнадцать километров, то носитель предпочёл лёгкий путь… за хозяйством смотреть.

Судя по люстре, не важно смотрел.

Что ж, значит, институтов мне не видать. Младшим научным сотрудником уже не стать, и на филологическом далеко пошлют, и главное — культурно. Даже не заметишь.

— А с домом что? — обронил я с горечью в голосе. — Почему такой… неухоженный.

— А что с домом? Старый дом… Это до четырнадцати мы в числе первых на новый дом стояли, пока ты усы отращивать не начал, — добавила мать уже тише. — А теперь с нами половина деревни здороваться перестала. А другая косо смотрит… А ты и рад, да?

— Нет, не рад, — на всякий случай уточнил я, остро сожалея о том, что не выучусь на полиглота.

Весь мир же открыт был у придурка. А тот из пионера сразу в алкаши по кривой дорожке потопал.

— Сеня, иди лечись, а? — устало добавила женщина с проплаканными глазами. — Я тебя всеми заветами партии прошу. Возьми себя в руки! К доктору сходи, закодируйся. Теперь есть восемнадцать. Можно. Удивится, конечно, что в столь юном, ну да что поделать? Пропащий ты у меня.

— Мам, я схожу к доктору, обещаю, — заявил я.

С теми словами поднялся и на улицу отправился проветрится. Хватит мать расстраивать.

Оглянулся в прихожей. В доме даже зонтика нет. А почему так — сразу расспрашивать не стоит. Много на него не выпьешь, вроде.

Много вопросов задавать не стоит. Подозрительно будет. Почует ещё неладное и сама доктора вызовет. Лекарствами интересными лечить начнут. Последнее забудешь.

Правда, яд в зубе вроде ещё остался. С правшой подерусь если сегодня, и вторую восьмёрку распечатают, сразу на тот свет и отправлюсь.

В мой мир, если точнее, вернусь… с самым позорным отчётом за всю историю Научно Исследовательского Института имени наследия Владимира Ильича Ленина… Надеюсь, ещё лежит на прежнем месте.