Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

перед человеком, которому по всем счетам не могло быть и двадцати. Но тут надо было не написать, а положить начало, а начало определяет все, что после. Он не собирался ни браниться, ни заискивать; следовало написать коротко и уважительно: что губерния первой удостоена доверия государева, что он приглашает господина Винокурова в Саратов, что желает выслушать его объяснения касательно деталей введения прежде, чем дело будет начато, и что в губернском комитете для него сыщется место. Не «вызов», не «требование» — приглашение. Обиженный молодой человек, у которого за спиною государь, для губернатора много хуже, чем спорщик в комитете.

Мужчина обмакнул перо и вывел первую строку.

Рядом лежала депеша, и он все время видел ее краем глаза. «Саратовская губерния. Прежде прочих мест империи», — билось в его голове.

Алексей Дмитриевич написал: «способствовавшему своим усердием и познаниями составлению помянутого проекта» — и задержал перо. Строка эта, на его взгляд, была неправдой. А правдой было то, что без заседаний комитета, без сентябрьских представлений и без тех справок, что он недавно гнал в Петербург, никакой почвы под чужим проектом не было бы вовсе. Но что уж теперь. Без личной встречи и беседы подобное до молодого человека не донести. А там, глядишь, Винокуров поймет, что нужно быть благодарным ему, Алексею Дмитриевичу, и замолвит за него слово перед государем.

24 января 1860 года

Дубовка. Квартира Губина

Нарочный из Саратова приехал в Дубовку поздним вечером. Одет он был в тулуп, на лице выделялись заиндевевшие усы, а конверт с письмом губернатора лежал в клеенке за пазухой. Василий Емельянович принял пакет, расписался в получении и отпустил человека греться. Только потом, оставшись один, сломал сургуч и развернул лист.

Отправитель письма весьма удивил исправника. Аж сам губернатор ему писал! Собственноручно, без обычного канцелярского многословия — коротко и по делу: доставить сведения о дворянине Романе Сергеевиче Винокурове. Где его имение, в каком состоянии дела, что за отец, кто в доме бывает, чем занимаются его люди. Причем он, Игнатьев, требовал и того, что лежит в бумагах, и того, что в бумаги не попадает никогда. Дело особой важности. Огласки не производить, переписки с уездным судом не заводить.

Прочитав, Василий Емельянович откинулся в кресле и задумался, что же вытворил Роман в этот раз?

Хотя первое, что шевельнулось в нем, было иной, весьма приятной мыслью: заметили. Шесть лет в уезде, а он, тридцатилетний исправник с одной деревенькой в тридцать душ, ни разу не удостоился губернаторского почерка на конверте. Второе, что пришло, было куда спокойнее и полезнее первого: за такую бумагу денег не платят, но она кладет начало. Сегодня сведения, завтра поручение, послезавтра чин, а там и еще чего добыть можно.

Губин встал и прошелся по комнате, поглядывая в окно, где ветер волок поземку по улице. О Винокурове он знал побольше, чем можно было уложить в донесение, только не все из этого годилось наверх.

А помнить ему было что. Губин несколько лет ходил в людях у князя Белова — при нем выполнял деликатные поручения, закрывал глаза на его шалости, от него же под конец жизни князя получил свою деревеньку. Вот только так сложилось, что повздорил князь с молодым Винокуровым из-за одной крепостной девки. И так вышло, что чуть на каторгу от того не попал. И попал бы, коли не он — Василий Емельянович. Правда и свободой после Белов недолго наслаждался, отойдя на тот свет. И всю историю распрей князя с Винокуровыми Губин знал не понаслышке. А ведь была не только она.

Водились за Винокуровым грешки. К примеру, про конюха Акима в уезде знали все, кто хотел знать: забили человека плетьми до смерти, а написали о том в донесении, будто конюх преставился от хворости. Тогда-то Губин и получил от матери Романа в конверте ровно столько, чтобы не задавать лишних вопросов. Стало быть, писать наверх про Акима — это самому вытаскивать на свет свое мздоимство. Такое донесение читают один раз, а помнят всю жизнь, и не в его пользу.

Или взять дуэль с проезжим шляхтичем. Василий Емельянович ведь и в тот раз не сторонним наблюдателем был, а роль секунданта исполнял. Всплыви это — и его, исправника, ждало бы не повышение, а место на скамье рядом с Романом Сергеевичем. Хотя в тот момент подобный ход казался капитану-исправнику весьма полезным для получения личной выгоды.

Из письма губернатора было ясно одно — тот хочет собрать как можно больше сведений о Романе, но там не говорилось, что это обязательно должны быть дурные факты. Это уже сам Василий Емельянович в ту сторону подумал, по своей вечной привычке искать в человеке то, что он скрыть яростно желает. Отпечаток его профессии, так сказать. Потому можно смело и не упоминать о тех делах Винокурова, где Губин рядом стоит. Но все остальное — почему бы и не отписать?

Сколько за Винокуровыми душ и как платят оброк — сведения не тайные, а говорят многое о людях. Как ведут дело на лесопилке — тоже в копилку пойдет. Кто в доме бывает из соседей, а кто из города. Как часто идут от них письма и телеграммы в столицу и куда именно. Кто им родня в Дубовке и в Царицыне. Что пишут про молодого человека в журналах и что за то говорят у них, на крыльце. Вот это все и можно собрать — весьма пухлый ответ получится, и у губернатора не сложится впечатления, будто он, Василий Емельянович, плохо свою работу исполнил. Раз уж с Романом подружиться не вышло, несмотря на все попытки, то и обязательств перед ним у Губина не имеется. Можно писать все, даже если что дурное попадется в процессе поиска. А уж как распорядятся написанным в Саратове — не его забота.

Губин кликнул служанку, велел подать свежую бумагу и чернил и, усевшись, задумался, с чего начать. Потом обмакнул перо и вывел: «Ведомости о дворянине Дубовского уезда Романе Сергеевиче Винокурове».

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

В понедельник Генрик ждал нас к десяти, и Настя с вечера разложила свои листы по номерам — от «Собирателя легенд» и дальше, где у нее начинались партии. Она вставала раньше меня и теперь стояла перед зеркалом, закалывая волосы, а я тем временем прошел в кухню, где Александра кормила Софью