Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Дело, которое я хотел решить до отъезда, было одно.

— Слушай, — сказал я, прикрывая за собой дверь. — Арину Борисовну я поселил здесь, этажом ниже. Присмотреть бы за ней. Не то чтобы она была дитя малое, но оставлять ее без пригляда я не хочу.

Александра отставила чашку и посмотрела на меня внимательно, как смотрят люди, которые умеют слушать между слов.

— Присмотреть — это как?

— Есть у нее одна особенность, — начал я, — из-за которой она проблемы и себе наживает, и окружающим. Переживаю я, что если пригляда не будет, то в неприятности она нас втравит.

Я и кратко рассказал кузине о том, как познакомился с Ариной. На этом месте Александра уже немало удивилась. Все же писать портрет замужней даме, когда она в голом виде позирует верхом на лошади — на такое не каждая решится. Дальше и о попытке Арины меня затащить в постель рассказал. И как она угрожала мне наложить на себя руки, если не пойду ей навстречу. И про свои подозрения, что и с Петром Егоровичем в пути она ночь провела, о чем тот сейчас сожалеет.

— Я тебе вот для чего все так подробно рассказываю, — говорил я изумленной девушке. — Борис Романович, отец ее, давно бы уже дочь в монастырь сдал, да вот беда — единственная наследница она. И детей никаких не имеет, некому ему род оставлять. Он сюда ее прислал по двум причинам, о чем в письме сопроводительном написал. Чтобы она в Царицыне свою репутацию окончательно не порушила, да с надеждой, что здесь я ей жениха какого найду. Все-таки в столице выбор шире, чем у нас в уезде, сама понимаешь. Где ей мужа искать — ума не приложу, не сваха я. Но пока она под моим покровительством ходит, нельзя ее одну оставлять. И было бы здорово, если бы у тебя получилось до нее мысль донести — чем может окончиться ее ветреность уже здесь, в столице. Тут у господина Михайлова связей нет, кроме меня. Влипнет — помочь уже не сможет. И я не факт что смогу.

— Вот оно что… — протянула кузина.

— Так как? Поможешь? — спросил я, пытливо посмотрев в глаза Александре.

Она помолчала, вытерла Софье губы и велела идти одеваться. А потом уже ответила:

— Я у тебя в долгу, Роман. Сделаю все, что в моих силах. Сейчас велю подать самовар и приглашу ее к себе. Поговорим, потом по городу погуляем. Постараюсь ее к себе расположить, а там уже можно будет и задушевные беседы вести.

Я облегченно улыбнулся.

— Спасибо. И вот еще что. Софью я возьму сегодня с собой.

Александра подняла брови.

— На репетицию?

— На нее самую. Посидит с Настей, подержит листы, послушает барабан, — я усмехнулся. — И заодно послужит нам приличию: будет кому сказать, что Анастасия Петровна в Собрание одна с женихом не ездила. И тебе мешать не будет в разговорах по душам с Ариной.

Кузина рассмеялась — коротко, но от души:

— Пятилетняя дуэнья. Роман, ты бы записывал такие придумки.

— Я их так запоминаю, — ответил я.

Смех ее был тем и хорош, что в нем не было надобности объяснять остальное. А остальное выходило просто. Репетиция — не выход в свет и не бал, там нет ни партера, ни лож, и Настя едет туда как артистка: поет, держит текст, повторяет за Генриком, где вступать. Брать к ней для порядка компаньонку туда не обязательно. Но я уже полгода жил в этом мире и усвоил его правило: главное не то, что делают, а то, как это выглядит. И раз можно одним движением закрыть рот сплетникам и развязать руки Александре, так пусть у нас с Настей в карете сидит хоть пятилетняя, да все же дуэнья.

Софья вышла одетой, серьезной, с куклой под мышкой, и первым же делом спросила, будут ли там барабаны.

— Барабан будет, — пообещал я. — Никуда от тебя Ульян Игоревич не денется.

Она кивнула так важно, будто именно об этом ей и надо было знать, и позволила закутать себя в платок.

Тихон подал карету, куда мы стали усаживаться. Настя вышла последней, в шубке и капоре, прижимая к груди папку с листами, и всю дорогу до Собрания читала их про себя, шевеля губами. А я смотрел в окно и думал о том, что сегодня мы прогоним второе отделение целиком — с «Колобком» и «Банником», а уже завтра можно будет пробовать исполнить весь концерт целиком, от первой до последней песни.

О Софье я вспомнил, только когда карета стала у подъезда: девчонка задремала, уронив голову мне на рукав, и кукла валялась у нее на коленях.

* * *

Петербург. Доходный дом купца Ложкина

Анна ушла на фабрику чуть свет. Петр Егорович слышал, как она встала, как плескалась за перегородкой, как гремела у печки, стараясь не шуметь — и это старание разбудило его вернее всякого шума. Он полежал, глядя в потолок, потом встал и вышел к ней в халате.

Дочь уже натягивала перчатки.

— Я тебе оставила чай, — сказала она. — Суп в углу, за занавеской. Вернусь к семи.

— К семи, — повторил он эхом.

Больше сказать было нечего. Вчера они проговорили до глубокой ночи. Мужчине было интересно, что стоит за решением Анны. Как так получилось, что она вышла «в свободное плавание». Он слушал, и не узнавал свою дочь. Петр Егорович привык, что его девочек надо наставлять: где стоять, что говорить, чего не делать. А тут стояла перед ним женщина, которая сама себе назначила день и порядок в нем, и ждала от отца не совета, а только того, чтобы он не мешал. Он проводил ее до площадки, вернулся и стал ходить по квартире.

Стол у окна был завален работой: кучка мутных зеленоватых камешков, лупа на длинной ручке, медные штифты в жестянке из-под чая, лист бумаги с вычерченным кружком и подсчетами на полях. Петр Егорович постоял над этим, не трогая, и вдруг ясно понял, что дочь его тут не бедствует, не скучает и никого не ждет. От этого ему сделалось и легче, и как-то грустно.

Сидеть без дела в чужой квартире было вовсе невмоготу. К десяти он оделся и пошел