Калибр - Андрей Северцев

Весовщик, кругломордый мужик в брезентовом фартуке, при Хабарове засуетился, полез в книгу, водил пальцем по строчкам. По книге выходило гладко: седьмая плавка, зыковская, столько-то пудов, клеймо в наличии, принято такого-то числа. По книге не подкопаться.

— Почему одной плавке три даты поставлены? — спросил Хабаров.

Весовщик поводил пальцем по строкам.

— Подводы когда подошли, ваше благородие. Вес весь сошёлся. Всё чин чином.

Вес сошёлся. И клеймо было то. Только один лот пришёл тремя кусками, между ними прошли чужие подводы, а уголь к дальней печи отпустили уже после валового наряда. В книге каждая задержка была законна поодиночке: очередь, недовоз, повторное взвешивание, подпись наутро. Вместе они разбили специальный поток на клочья и загнали его к печи в промежутки между валовыми садками.

Хабаров шёл назад через двор и разбирал уже не плавки. Три прихода. Две задержки. Один поздний наряд на уголь. Каждый столбец по отдельности сходился; вместе они загнали особый задел в рваный заводской ход. Брюханов металл не испортил — он отнял у работы непрерывность. А у печи обнаружилось другое: Хабаров удержал только время выдержки, не весь режим. Две слабости наложились одна на другую и дали те пятьдесят из ста.

* * *

К Зыкову он поехал в тот же день, под вечер, как ездил в августе, — с той же мыслью, но теперь доведённой до конца: обойти. Сталь шла отдельным лотом и оставалась чистой, но дорога к заводу была кузьмина. Надо сделать то, чего в августе не сделал: брать у Зыкова прямо, минуя двор, весы и артель. Один конец удалось обойти — удастся и второй.

Механическая Зыкова стояла на краю слободы, за оврагом: длинный приземистый сарай, два станка с трансмиссией от керосинового движка, кузня, навес, телега во дворе. В августе тут стучало и пахло горелым маслом. Нынче движок молчал, ремни висли, и Зыков сидел на чурбаке у холодной кузни, обхватив колени, и глядел в землю.

Он поднялся навстречу, отёр ладонью бороду — привычно, как отирал всегда, — но руки не подал и в глаза не глядел.

— Знаю, зачем приехал, барин, — сказал он, не дожидаясь. — За сталью. Чистой. Прямо, мимо Саввича.

— За ней.

— Нету. — Зыков сплюнул в сторону, под ноги, и заходили желваки под скулами. — И не будет.

Хабаров молчал, ждал. Зыков потоптался, поскрёб затылок, сел опять на чурбак, словно ноги не держали разговор стоя.

— Прознал он, — сказал Зыков глухо. — Про то, что я тебе плавку отдельным лотом ставил, без его наценки. Тут и прознавать нечего было, на весах всё на виду. Прознал — и обрезал. Кругом обрезал, барин. Кокс мне через него идёт — стал кокс не возить. Металл уральский я через его же артель беру — артель мне от ворот поворот. Заказы, какие у меня помимо завода были, — съехали заказчики, в одночасье все. Он слова никому не сказал поперёк, упаси бог. Он просто руку убрал. А без его руки я тут — телега да станок, и те станут.

— Я возьму у тебя всё, что выделаешь, — сказал Хабаров. — Казна возьмёт. Прямым нарядом.

Зыков поднял на него глаза, и в них была не злость — усталость, какая бывает у человека, объяснявшего очевидное несмышлёному.

— Казна, — повторил он. — Казна возьмёт, что я выделаю, да. А выделаю я с гулькин нос, барин. Я мал. Я тебе одну плавку в месяц поставлю, две, и надорвусь. А жить мне тут не месяц. Война кончится — а Саввич останется, и кокс мой через него, и сбыт мой через него, до самой смерти. Ты уедешь в свой Питер, в чинах, а я останусь — с ним. Мне с ним ещё жить. — Он отвернулся, поглядел на молчащий движок. — Прости. По первости-то я думал, обойдём твоим расчётом. Молодой думал. Расчёт твой верный, барин, грех сказать. Да короткий. Для опытных партий годится. А он вдолгую берёт.

Хабаров стоял посреди чужого двора и взвешивал то, чего раньше на весы не клал. В августе он получил через Зыкова чистый отдельный лот без брюхановской наценки, но не обошёл его подводы, весовой двор и топливо, и всё равно счёл это победой. Победа была настоящая — на шесть плавок. Ключ, которым он отпер дверь в августе, был выточен под один замок и в этот, второй, не лез. Зыков был мал, а теперь ещё и раздавлен, и упиралось всё в одно: за Зыковым стоял двор, а двор принадлежал Брюханову.

— Не казнись, Тимофей, — сказал он наконец. — Твоей вины тут нет.

— А чьей? — Зыков усмехнулся в бороду, невесело. — Моей и есть. Высунулся.

Хабаров поехал назад в темноте. Слобода кончилась, потянулись огороды, потом мост, гулкий под колёсами. Он вёз с собою пустые руки и одну мысль: одной метой можно было отделить чистую сталь, но нельзя было провести её через чужие подводы, весы, топливо и очередь. Стоило шагнуть за границу своей операции — и начиналась земля Кузьмы Саввича.

* * *

Записка от Загряжского пришла через два дня, заводским же рассыльным, и была, по обыкновению, суха.

Штабс-капитан в Туле не задержится, проездом по делам приёмок не сможет повидаться, но просит подпоручика прочесть приложенное и распорядиться, как тот сочтёт нужным, ибо «дело это ныне горит ярче винтовочного». К записке был подколот лист с округа: предписание озаботиться приёмкой ручных гранат на тульских частных заведениях, понеже потребность действующей армии в оных многократно превзошла выпуск, и недостающее покрывается закупкой за границей, чего долее терпеть нельзя. Перечислялись заведения. Половину перечня Хабаров знал. Все они так или иначе сидели на подвозе Кузьмы Саввича.

В нижнем углу, рукой Загряжского, без подписи, стояло: «То же, что вы знаете по стали. Только теперь вас в это втягивают. Тихо и по бумаге».

Хабаров отложил лист и долго сидел.

Гранату он держал в руках всего раз — в той ещё жизни, и не в бою, а на испытательном стенде, под лампой, холодную и разъятую. Окоп же он видел чужой памятью так ясно, как наяву не видел никогда. Граната — оружие на двадцать шагов. На те самые двадцать — двадцать пять шагов, что отделяют свою глину от чужой, когда второго выстрела уже не сделать,