Калибр - Андрей Северцев

Хабаров промолчал. Ловушка была в том, что унтер был прав — как был прав Свешников у своей печи, как в свой час был прав даже Вельяминов. Унтер видел солдата с пустыми руками в окопе. Хабаров видел того же солдата с гранатой, что рванёт ему в пальцах. И обе беды были настоящие, и одна стояла поперёк другой.

К вечеру он сидел в инструментальной над листом — тем же ровным почерком, что писал заявку на седьмую плавку, писал теперь докладную: гранату нельзя принимать поштучно, как винтовочную коробку под калибр, — испытанная граната уже не граната, а воронка. Принимать можно двор и партию: брать пробу с каждой партии, рвать её всю и по тому, сколько рвануло не в срок, судить всю партию, а после править не штуку, а источник — запал, спайку, заряд под единую меру, прежде чем штамповать сотнями. Потому что негодная граната бьёт своего. Писал и видел наперёд, как лист этот ляжет на стол.

Вельяминов прочёл его на третий день и пригласил Хабарова к себе.

Полковник был, по обыкновению, безупречен. Бумаги на столе лежали ровно, край к краю, и пока он говорил, он подравнивал их кончиками пальцев, хотя ровнять было нечего.

— Я прочёл, подпоручик. И скажу вам два слова, два всего. — Он повёл пальцем по верхнему листу. — Первое — про сталь. Вы изволили на той неделе забраковать целую плавку. Седьмую. А на той плавке, подпоручик, стоит чьё клеймо? Ваше. Сталь принята по форме, по весовой книге, под вашей же метой. И вы её — в брак. Стало быть, либо вы дурно принимали, либо дурно браковали, третьего тут нет. И в обоих случаях выходит, что мете вашей грош цена, коли вы сами ей не верите. Вы своё клеймо порочите, подпоручик. Своею же рукой.

Он переложил лист, поверх лёг другой.

— Второе — про гранаты. Фронт нынче в гранатах сидит по горло, голодом сидит. Три с половиной миллиона в месяц просят, дай бог шестьсот тысяч дают. Закупаем у француза, у англичанина, втридорога. И тут является приёмщик и желает половину тульской поставки — в брак. По годности. — Вельяминов поднял на него блёклые глаза, и в них не было ни злобы, ни торжества, одна ровная, гладкая уверенность человека, у которого за спиной регламент. — Вы понимаете, что вы предлагаете, подпоручик? Вы предлагаете в гранатный голод оставить фронт без половины гранат. Вашею годностью. Я этого под своею рукою не пропущу и наверх не пущу. И поостерёгся бы на вашем месте такое подписывать. Раз уже подписали — про сталь. Видите, чем оборачивается.

Хабаров вышел от полковника в сумерки. Двор был пуст, под ногами хрустел первый ледок по закраинам луж, а за рекой светились окна ночной смены. По дворам в эту самую минуту штамповали жесть, не глядя, сотни в день, и подводы Кузьмы Саввича свозили её к платформам, и казна платила за каждую штуку, годную и негодную поровну, а барыш с обеих шёл в один карман. И его собственная мета, на которой полтора месяца держался весь опытный порядок, теперь доказывала лишь происхождение стали. Она не удерживала подводы, топливо и печную очередь; на гранатной жести и вовсе не могла поручиться за скрытый запал. Всякий раз, как он подымал её, чтобы забраковать негодное, бумага отвечала прежним: сам принял, сам и порочишь.

В кармане лежала серая четвертушка. Он не достал её. Он и так знал наизусть, что в ней.

На стрельбище овраг был изрыт воронками — двадцать четыре ямы в осенней грязи, одна как другая. Добрая граната оставляла по себе ту же яму, что и та, что рвала метальщику в горсть; разобрать их теперь не смог бы никто. Проверенного по часам не увезёшь на склад: цифры остались на сером листе, а годных не осталось вовсе. А за ночную смену три двора дадут ещё около трёхсот — не испытанных, не проверенных. Они уйдут на фронт, и там каждую испытает уже рука того, кто её бросит.

За те полторы недели, что докладная о гранатах пролежала у Вельяминова под сукном, единственная дверь, отворившаяся перед Хабаровым, вела из города вон.

Предписание пришло из округа, за казённым номером и сухое, как все бумаги, которыми его кормили в эту осень. Подпоручику Хабарову надлежало отбыть на оружейный полигон Офицерской стрелковой школы под Ораниенбаумом, в содействие местной приёмке по части взаимной пригонки и сборки опытных образцов, и пробыть там, пока надобность не отпадёт. В графе о существе дела стояло коротко: «по опыту в части единой меры». Хабаров прочёл это дважды. Про единую меру в округе своей волей не написали бы; за этой строкой стоял кто-то, кто знал, чем он взял тульский затвор, и назвал это казённым слогом. Внизу, отдельной запиской без подписи, тем же убористым почерком, что приходил уже дважды, было: «Вас спросили — я назвал. Поезжайте. Тут есть на что поглядеть, кроме нашей беды».

Загряжский. Та же рука, что в сентябре втянула его в гранаты, теперь выдёргивала из Тулы. «Вас спросили — я назвал». Стало быть, спрашивали о нём наверху, и спрашивал не округ: округ его знал и держал под сукном. Спрашивал кто-то выше, через чью-то голову, и звали его не столько помочь, сколько приглядеться к нему. Показаться надо было так, чтоб не отослали ни с чем.

Аграфена Тихоновна, узнав, что постоялец едет в столицу, всполошилась и собрала ему в дорогу узелок — варёные яйца, полкаравая, щепоть соли в тряпице, — хоть он и отговаривал. И всё допытывалась, не там ли нынче, под Питером, стоит её Митрофан. Хабаров не знал, где стоит её Митрофан. Он знал одно: что в последнем письме тот радовался — дали наконец свою винтовку, а прежде одна ходила на двоих, — и что новых писем не приходило. Может, и там, Аграфена Тихоновна, сказал он. Столица большая. Она покивала, комкая фартук, сунула узелок ему в руки уже на пороге и стояла в дверях, пока он шёл со двора, — будто провожала не жильца, а ещё одного на ту же дорогу, по которой ушёл сын, только лицом в другую сторону.

Уезжал он не налегке. Уезжал с тем, чего в саквояж не положишь, потому что сидело оно под теменем. Докладная лежала у Вельяминова под сукном, и наверх