Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Дело было так.

К обеду стало жарко — по-настоящему, за двадцать пять, — и я работал в одной майке. Часов в двенадцать у меня забился третий аппарат, я остановился, полез чистить, весь перепачкался, и решил заодно отлить, благо в поле с этим просто: отошёл за сеялку — и всё.

Отошёл. Сделал дело. Возвращаюсь к трактору.

И тут — я к этому моменту месяц как жил в двадцатидвухлетнем теле и уже привык, что оно себя ведёт как хочет, — на меня накатило.

Просто так. Без причины. Без единой мысли в голове.

Молодое тело, жара, физическая работа, и я всё утро вспоминал, как Людка вчера сидела на корточках у гусеницы.

Ну и вот.

Я стоял за сеялкой, посреди поля, в состоянии полной боевой готовности, и не мог никуда идти, потому что на мне были рабочие штаны — старые, вытертые, тонкие, — и скрыть это было решительно нечем.

И в этот момент от дороги подъехал «козлик».

Я его услышал раньше, чем увидел, и попытался нырнуть за сеялку.

Не успел.

Машина остановилась метрах в тридцати, и из неё вылезла Зина.

С папкой.

— Лыткин! — крикнула она. — Вы тут?

— Тут! — заорал я из-за сеялки.

— Мне выработку записать!

— Сейчас!

Я лихорадочно соображал.

Ситуация была безвыходная. Идти навстречу нельзя. Стоять за сеялкой вечно тоже нельзя. Она сейчас пойдёт сюда.

Она пошла сюда.

Я схватил с сеялки ветошь — здоровый промасленный ком — и сделал вид, что вытираю руки, держа ком перед собой на уровне пояса.

Это было гениально. И глупо.

— Что у вас? — спросила Зина, подходя.

— Третий аппарат забился. — Я держал ветошь. — Уже прочистил.

— За сегодня сколько?

— Двадцать шесть на одиннадцать часов.

Она записала.

Я стоял с ветошью.

Она подняла глаза.

— Вы почему стоите так странно?

— Как?

— Вот так. — Она изобразила. — Как будто вам неудобно.

— Спину прихватило, — выдал я не моргнув.

— Прихватило?

— С утра. На развороте.

Зина посмотрела на меня.

Я вам скажу честно: я в жизни не был так близок к провалу. Она смотрела ровно и внимательно, как смотрят на цифру в ведомости, которая не сходится.

— Вам к фельдшеру надо, — постановила она наконец.

— Обязательно.

— Не «обязательно», а надо. — Она захлопнула папку. — У вас двадцать шесть гектаров в день. Если вы сляжете, за вас никто это не сделает.

И пошла к машине.

А потом остановилась и обернулась.

— Лыткин.

— Да?

— У вас тетрадь при себе?

— При себе.

— Дайте.

Мне пришлось идти к ней.

Идти пришлось боком, слегка согнувшись, придерживая рукой поясницу и неся ветошь перед собой, — и я думаю, что со стороны выглядел как человек, которому действительно очень плохо.

Я отдал ей тетрадь и стоял, скособочившись.

Зина листала.

— У вас тут потери на остановках.

— Есть.

— Сорок минут за три дня.

— Сорок две.

Она подняла голову.

— А у остальных?

— У остальных не знаю. У Дудника, по-моему, часа четыре.

— По-моему или точно?

— По-моему, — признал я. — За ним не записываю.

Зина закрыла тетрадь.

— А могли бы.

И уехала.

Я постоял, глядя вслед машине, и потом ещё минут пять ходил вокруг трактора и матерился шёпотом.

Вечером я всё-таки записал.

Не за Дудником — за всеми.

Просто на стане, у костра, спросил каждого: сколько сегодня стоял и почему. Мужики отвечали охотно — им это даже понравилось, потому что каждый хотел пожаловаться.

Дудник — три часа, семяпровод.

Мещеряков — час двадцать, маркер.

Мишка — двадцать минут, ничего серьёзного.

Сорокин — весь день, коробка.

Я записал всё это в тетрадь на отдельную страницу и сверху надписал: «Простои. 21 мая».

И понял, что делаю чужую работу.

Учётчик должен это записывать. Или бригадир. Или, если по-хорошему, механик.

Но учётчик записывал только гектары. Потому что за гектары платили, а за простои не спрашивали.

Я посмотрел на эту страницу и подумал: а что, если спросят?

Девятнадцатого мая с утра пошёл дождь.

Не сильный — так, морось, — но этого хватило. Земля взялась, сеялки стали забиваться, и к десяти часам вся бригада стояла.

Стоять в сев — это хуже всего.

Ты стоишь, а время идёт. И каждый в бригаде знает арифметику: сроки сева в Сибири — с пятнадцатого по двадцать пятое. Посеешь позже — колошение попадёт на июльскую сушь, и всё, недобрал.

Мы сидели в вагончике и ждали.

Вагончик был на полозьях, его таскали с поля на поле трактором, и внутри пахло соляркой, портянками и хлебом. Четыре топчана, стол, буржуйка, на стене прошлогодний календарь с трактором «Кировец».

Мужики резались в подкидного на щелбаны. Мишка спал, накрыв лицо кепкой. Твердохлеб чинил сапог — прошивал дратвой подошву, зажав сапог между колен. Дудник ходил к двери каждые двадцать минут, смотрел на небо и матерился.

— Ну что там? — спрашивали его.

— Сеет, — отвечал Дудник и садился.

Через двадцать минут вставал опять.

Я сидел в углу и считал.

У меня в тетради за неделю накопилось: гектары, часы, простои, расход. Я эту неделю крутил так и сяк и получал одну и ту же цифру, которая мне очень не нравилась.

Не успевали.

Не я — я как раз успевал, у меня по плану выходило закрыть свою площадь двадцать четвёртого. Бригада не успевала. При нынешнем темпе с учётом остановок оставалось непосеянного гектаров сто восемьдесят, а дней — пять.

Сто восемьдесят за пять дней на трёх агрегатах не выходило никак.

Я посчитал третий раз, с другого конца. Вышло то же самое.

— Петь, ты чего там пишешь? — спросил Дудник от двери.

— Считаю.

— Чего?

— Успеваем или нет.

Мужики оторвались от карт.

— Ну и?

Я подумал.

— Успеваем, — соврал я.

К двум дождь кончился.

К четырём поле подсохло настолько, что можно было идти, и мы пошли.

А в шесть вечера на дальнем участке встал Дудник.

Я узнал об этом от Пашки, который прибежал через поле — три километра бегом, — и стоял, задыхаясь, у гусеницы.

— Дядь Петь… там… Дудник…

— Дыши.

— Он встал. Совсем. У него сеялка.

— Что сеялка?

— Сломалась.

Я